Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 27)

При моем появлении он обернулся, а когда я подошел достаточно близко, приветствовал меня вопросом, пугающим своей внезапностью:

– Где вы до сих пор пропадали?

Это было не его дело, посему я предпочел пропустить выпад мимо ушей и сказал только, что слышал о вакансии командира какого-то судна, а поскольку знаю толк в парусном мореходстве, подумал…

Суперинтендант прервал меня:

– Бросьте! К черту болтовню! Вы сгодились бы для этой работы, даже будь, кроме вас, еще двадцать желающих. Но все боятся простуды. В том-то и дело.

Он был очень раздражен. Я спросил его невинным тоном:

– Боятся простуды, сэр? Отчего же?

– Отчего? – фыркнул он. – Из-за парусов. Из-за белой команды. Слишком много хлопот, слишком много работы. Слишком долго они отдыхали на суше. Теперь подавай им всем легкую жизнь да кресла на палубе. Вот и сижу я здесь с телеграммой от генерального консула, а единственного подходящего человека нигде не найти. Я уж начал думать, что вы тоже струсили…

– Я пришел в контору так быстро, как только смог, – заметил я невозмутимо.

– Надобно признать, вы приобрели здесь хорошую славу, – прорычал суперинтендант, не глядя на меня.

– Очень рад слышать, сэр.

– Да. Но когда вы нужны, вас нет. Не спорьте. Этот ваш стюард не посмел бы пренебречь моим письмом. Где, черт возьми, вас носило добрую половину дня?

Вместо ответа я мило улыбнулся, глядя на него сверху вниз. Тут только он опомнился и предложил мне сесть, после чего объяснил: в Бангкоке умер капитан британского корабля, и генеральный консул направил ему, суперинтенданту, телеграмму с просьбой прислать достойную замену. Очевидно, он с самого начала подразумевал, что этой заменой должен стать я, хотя сообщение, переданное в «Командирский дом», было как будто адресовано всем. Бумагу уже подготовили. Когда я прочел ее и сказал, что принимаю условия, наместник Нептуна поставил подпись, собственноручно приложил печать, сложил голубой листок вчетверо и протянул его мне с таким видом, словно наделял меня небывалым могуществом. Убирая документ в карман, я почувствовал легкое головокружение.

– Это ваше назначение, – произнес суперинтендант торжественно. – Официальное назначение, обязывающее владельцев судна выполнять те условия, на которые вы согласились. Когда вы будете готовы ехать?

Я ответил, что буду готов тогда, когда нужно. Он охотно поймал меня на слове: уже вечером, в семь часов, в Бангкок отправляется пароход «Мелита». Капитан судна получит официальное распоряжение отложить отправление до десяти, чтобы взять на борт меня.

Затем суперинтендант поднялся с кресла. Я тоже встал. Голова моя теперь кружилась весьма ощутимо, а в руках и ногах чувствовалась тяжесть, словно, пока я сидел, они сделались больше. Я поклонился.

В манерах капитана Эллиса произошла легкая перемена, как будто он отставил в сторону трезубец. На самом же деле, вставая, он просто положил на стол свое казенное перо.

Глава 2

Суперинтендант пожал мне руку:

– Ну вот вы и назначены. Официально, под мою ответственность.

Он проводил меня до дверей. Каким огромным показалось мне это расстояние! Я передвигал ногами так, словно они были связаны. Наконец мы достигли цели. Чувствуя себя совершенно как во сне, я уже взялся за дверную ручку и вдруг в последний момент вспомнил о морском братстве, причастность к которому важнее различий в возрасте и положении. Ощутить это меня заставил голос капитана Эллиса.

– До свидания, желаю вам удачи, – сказал он так сердечно, что я ничем, кроме благодарного взгляда, не смог ему ответить: просто повернулся и вышел, с тем чтобы никогда больше не встречаться с ним.

Не успел я пройти и трех шагов, как за моей спиной вновь раздался громкий, хриплый и властный голос – голос Нептунова наместника. Призыв был обращен к распорядителю по найму, который, впустив меня в кабинет, все это время болтался, по видимости, где-то неподалеку:

– Мистер Р., прикажите развести пары на портовом катере. Сегодня в половине десятого капитан должен быть доставлен на борт «Мелиты».

Меня поразило то пугливое проворство, с каким Р. выкрикнул: «Да, сэр!» Опередив меня, он выбежал из письмоводительского зала на площадку. Я же еще не успел свыкнуться с моим новообретенным командирским достоинством и даже не понял, что именно я и есть тот самый капитан, которому наместник Нептуна оказал честь последним своим распоряжением. У меня за спиной как будто вдруг выросли крылья, и я скользил, едва касаясь гладкого пола. Р., однако, все тотчас понял и был поражен.

– Послушайте! – воскликнул он, стоя рядом со мною перед малайскими матросами парового катера, хмуро взиравшими на человека, из-за которого им предстояло допоздна задержаться на службе, вдалеке от азартных игр, подружек или же чисто домашних радостей. – Послушайте! Чем вы его так к себе расположили, что он велел везти вас на своем катере?

Распорядитель глядел на меня с уважительным любопытством. Я смутился.

– Так это для меня? А я и не подумал, – произнес я, запинаясь.

Р. закивал.

– Последним, кто удостоился такой чести, был герцог. Так-то!

Полагаю, он ждал, что я тут же лишусь сознания. Но я слишком спешил. В моей душе уже разыгралась буря, и даже столь ошеломляющее известие не делало погоды. Оно лишь упало в кипящий котел моего ума, и я унес его с собой после короткой, но бурной прощальной речи Р.

Милость великих распространяет ореол вокруг тех, кому посчастливилось ее удостоиться. Этот превосходный человек спросил, может ли он чем-либо мне услужить, хотя знал меня только в лицо и отлично понимал, что больше мы не увидимся. Как и другие моряки, я был для него лишь буквой в его официальных отчетах. Он заполнял нашими именами бланки, сполна ощущая искусственное превосходство человека бумажного над теми, кто вынужден бороться с трудностями подлинной жизни вне священных стен канцелярий. Вероятно, мы казались ему сущими привидениями, символами, чернильными закорючками массивных журналов и реестров, не имеющими ни мозгов, ни мускулов, не ведающими никаких сомнений. В глазах ему подобных мы были существами малополезными и определенно низшими.

И все же теперь, когда служебные часы завершились, он спрашивал, не нуждаюсь ли я в его помощи! Мне следовало бы расчувствоваться до слез, но я вовсе не был тронут, ибо воспринял этот жест как одно из многих чудес чудесного дня. Простившись с Р. так, словно он тоже для меня всего лишь символ, я спустился по лестнице, точно по реке, выплыл из внушительного казенного здания и далее плыл до самого «Командирского дома».

Я сказал «плыл», а не «летел», потому что, хотя моя молодость и подняла меня над землей, движения, мною совершаемые, были, как я ясно ощущал, достаточно целенаправленны. Всем тем людям с белой, коричневой и желтой кожей, которые, спеша по своим делам, попадались мне на пути, моя походка наверняка казалась вполне размеренной. Между тем невозможно представить себе состояние более глубокой отрешенности от форм и красок мира, чем то, в котором я тогда находился. Это был своего рода предел.

И вдруг я узнал Хэмильтона. Я узнал его без усилия, без потрясения, даже не вздрогнув. Он вышагивал по направлению к конторе с присущим ему окостенелым высокомерным достоинством. Красное лицо делало его заметным издалека: даже на другой стороне улицы оно пламенело, выпрыгивая из тени.

Меня он, в свою очередь, тоже заметил. Какая-то сила (возможно, неосознанная избыточность чувств) заставила меня приветствовать его извилистым взмахом руки. Это отступление от хорошего тона было совершено мною прежде, чем я успел понять, что способен на подобный жест.

Моя дерзость поразила Хэмильтона точно пуля. Он резко остановился и, по-моему, даже запнулся, хотя, сколько я мог видеть, все-таки не упал. Не поворачивая головы, я прошел мимо. Теперь мне не было нужды помнить о его существовании.

Следующие десять минут были для моего сознания все равно что десять секунд или десять веков. Если бы вокруг меня падали замертво люди, рушились дома и палили пушки, я бы даже не заметил. Мною владела одна мысль: «Боже правый! Я капитан корабля!»

Ничто в моих скромных мечтах не предвещало такого поворота. Теперь я понял, какие избитые пути до сих пор избирало мое воображение, какими тусклыми и унылыми были мои надежды. Капитанство представлялось мне итогом медленного карьерного продвижения в какой-нибудь солидной компании, наградой за верную службу. Верная служба – это само собой. Но моряк служит своему делу не ради награды, а ради себя, ради своего корабля, ради той жизни, которую выбрал. В понятии же награды есть что-то отталкивающее.

Так вот теперь я стал командиром судна, и это удостоверялось документом, лежавшим у меня в кармане. Случившееся было неопровержимо, но совершенно неожиданно. Факт свершился вне зависимости от моего воображения и моих ожиданий, даже вопреки некой темной интриге, которая должна была его предотвратить. Благодаря ей, при всей ее незначительности, он казался еще чудеснее: словно капитаном этого неизвестного мне корабля меня назначила сама судьба – некая сила, стоящая выше всех управлений и компаний коммерческого мира.

Меня постепенно заполняло странное чувство ликования. Если бы ради этой капитанской должности мне пришлось трудиться лет десять или дольше, мои чувства были бы совершенно иными. «Спокойно!» – сказал я сам себе, испытав легкий испуг.