Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 29)

– Полагаю, все в этом мире немного помешаны, – спокойно заявил капитан Джайлс.

– Все без исключения? – спросил я только для того, чтобы услышать, в какой манере он мне ответит.

– Ну разумеется! Кент даже вас называет немного сумасшедшим.

– Вот как? – возразил я, внезапно испытав жгучую обиду на прежнего своего командира. – Из той письменной рекомендации, которую он мне дал и которая лежит теперь у меня в кармане, этого не следует. Привел ли он вам какие-нибудь примеры моего безумия?

Капитан Джайлс пояснил примирительным тоном, что имел в виду дружеское замечание, сказанное в связи с тем, как внезапно, без всякой видимой причины, я покинул прежнее мое место.

– Ах вот оно что! – буркнул я и прибавил шагу.

Капитан Джайлс не отставал: шел бок о бок со мной в полутьме аллеи, словно это было его долгом – удостовериться в том, чтобы я, как нежелательный элемент, покинул колонию. Он немного запыхался, отчего стал выглядеть довольно жалким. Но я не был тронут. Наоборот. Его неудобство доставляло мне своего рода злорадное удовольствие. Наконец я смягчился и, замедлив шаг, сказал:

– Мне попросту захотелось повернуть мою жизнь в новое русло. Я почувствовал, что время настало. Разве это желание так уж безумно?

Капитан Джайлс не ответил. Мы вышли из аллеи. На мосту через канал темнела фигура человека, который стоял в нерешительности, по-видимому, кого-то или чего-то ожидая. Это оказался малаец-полицейский – в синем мундире, но при этом босой. Серебряный околыш его круглой шапочки тускло мерцал в свете фонаря. Прежде чем мы успели приблизиться, он, боязливо на нас поглядев, повернулся к нам спиною и зашагал в сторону мола. На расстоянии нескольких сот ярдов я увидал моих носильщиков: они присели на корточки, опустив мои пожитки на землю, но не снимая их с шеста, который по-прежнему покоился у них на плечах. Больше на набережной не было видно ни души, кроме полицейского, отдавшего нам честь.

Мои носильщики, очевидно, показались ему подозрительными, и он запретил им входить на мол, но с готовностью снял эмбарго, стоило мне только подать ему знак. Безропотные малые, негромко охнув, одновременно поднялись и зарысили по дощатому настилу. Я же собрался прощаться с капитаном Джайлсом, который стоял с видом человека, чья миссия уже почти исполнена. Произошедшее со мною было, безусловно, делом его рук, и, покамест я подыскивал подходящие слова, он заговорил первым:

– Полагаю, вы будете до зубов загружены не самой легкой работенкой.

В ответ на мой вопрос, отчего он так думает, капитан Джайлс сослался на опыт и знание жизни вообще. Корабль давно не возвращался в свой порт, с владельцами невозможно связаться по телеграфу, единственный человек, который мог бы все разъяснить, умер и погребен.

– А вы к тому же еще новичок, – заключил капитан Джайлс безапелляционным тоном.

– Можете меня не убеждать, – сказал я. – Мне и самому это слишком ясно. Если бы вы только могли передать мне перед моим отъездом малую долю вашего опыта! Но осталось всего десять минут, а потому не имеет смысла просить вас об этом. Вон уж и катер меня поджидает. Я лишь тогда успокоюсь, когда выведу свой корабль в Индийский океан.

Капитан Джайлс как бы невзначай пробормотал, что от Бангкока до Индийского океана путь неблизкий, и это его замечание, словно слабый луч потайного фонаря, на мгновение осветило для меня широкую полосу островов и рифов, отделяющих незнакомое судно, которое должно было стать моим, от простора великих вод земного шара.

Но дурные предчувствия меня не мучили. К тому времени я уже успел изучить архипелаг достаточно хорошо. Чрезвычайное терпение и чрезвычайная осторожность выведут меня из края раздробленной суши, слабого дуновения и мертвых заводей туда, где я в полной мере почувствую себя капитаном. Подгоняемый мощной волной и могучим дыханием ветра, мой корабль почувствует насыщенный вкус подлинной жизни. Да, путь будет долгим, как и все дороги, ведущие к исполнению сердечных желаний, но мое мысленное око четко видело маршрут, умело нанесенный на карту. При всех трудностях и преградах, которых я ожидал, он казался в некоторым смысле достаточно простым. Ведь ты либо моряк, либо нет. То, что я моряк, не вызывало у меня сомнений.

Единственным незнакомым мне участком был Сиамский залив, о чем я и сказал капитану Джайлсу. Не то чтобы это очень беспокоило меня. Вообще-то я знал природу этих мест, в их душу всматривался на протяжении последних месяцев того существования, которое теперь внезапно оборвал, как порывают с обворожительной компанией.

– Залив… Да уж, занятный водоемчик, – ответил капитан Джайлс.

Слово «занятный» в этой связи было слишком туманно. Мой собеседник как будто бы решил проявить осторожность, боясь обвинения в клевете. В чем именно заключалась занятность залива, я спрашивать не стал: для этого попросту не было времени, – но в последний момент капитан Джайлс все же пожелал меня предостеречь:

– При любых обстоятельствах держитесь восточной стороны. Западная в эту пору бывает опасна. Не поддавайтесь никаким соблазнам. Ничего, кроме беды, вы там не найдете.

Я не представлял себе, какие такие соблазны могут заставить меня рисковать собственным судном среди рифов и течений малазийского побережья, однако поблагодарил капитана Джайлса за совет. Он сердечно пожал мою протянутую руку и неожиданно завершил наше знакомство фразой: «Доброй ночи».

«Доброй ночи» – вот все, что он сказал. Ни звука больше. Не помню, какие слова намеревался произнести я, но, каковы бы они ни были, удивление вынудило меня их проглотить. На несколько секунд у меня перехватило дыхание, после чего я воскликнул с немного нервной поспешностью:

– О, доброй ночи, капитан Джайлс! Доброй ночи!

Двигаясь, как всегда, спокойно и размеренно, он зашагал по пустынной набережной. Его спина успела удалиться от меня на приличное расстояние, прежде чем я тоже двинулся с места, направившись к молу. Мои движения, однако, размеренными не были. Я подбежал к ступеням и запрыгнул на катер. Не успел я обеими ногами ступить на палубу, как винт внезапно завертелся, тяжело и часто запыхтела тускло блестящая медная труба, и маленькое проворное судно устремилось прочь от мола.

Ничто, кроме шума воды, клокотавшей в тумане под кормой, не нарушало тишины. Берег погрузился в глубокий сон. Я глядел, как неподвижный безмолвный город исчезает в жаркой ночи, пока громкий оклик: «Эй, на катере!» – не заставил меня повернуться. Мы приблизились к призрачно-белому пароходу. В иллюминаторах и на палубах горели огни.

– Это наш пассажир? – прокричал тот же голос.

– Да! – ответил я.

Вся команда корабля была, очевидно, занята подготовкой к отплытию. Слышалась беготня, современный дух спешки звучал в громких приказах: «Пошел брашпиль![6] Опустить боковую лестницу!» – и в обращенном ко мне нетерпеливом призыве: «Скорее, сэр! Нас и так задержали из-за вас на три часа. Вы ведь знаете: мы должны были отплыть в семь!»

– Нет, я не знал, – возразил я, поднявшись на борт.

Воплощением современного духа спешки оказался тощий длинноногий и длиннорукий человек с короткой седой бородкой. Протянув мне костлявую руку, сухую и горячую, он с жаром заявил:

– Что бы там ни говорил суперинтендант, я бы скорее провалился на этом самом месте, чем прождал еще пять минут.

– Это ваше дело. Я не просил вас из-за меня задерживаться.

– Надеюсь, ужина вы не ждете, – выпалил он. – Здесь вам не плавучая гостиница. За всю мою жизнь вы у меня первый пассажир и, надеюсь, последний.

На эту гостеприимную речь я ничего не ответил, да от меня и не ждали ответа. Молнией взметнувшись на мостик, капитан привел свое судно в движение. За все три дня, что я пробыл на борту, он так и не переменил своего полувраждебного отношения ко мне, поскольку не мог смириться с трехчасовой задержкой по милости столь малозначительной фигуры. Прямо он этого не высказал, но чувство раздраженного недоумения сквозило в каждом его слове. Он был смешон.

Был он также и опытен, чем не упускал случая козырнуть, однако я и представить себе не мог более прямой противоположности капитану Джайлсу. Я счел бы его забавным, если бы имел желание забавляться, но забавляться мне не хотелось. Я чувствовал себя как любовник перед свиданием. Человеческая враждебность была мне безразлична: я думал лишь о моем пока неизвестном корабле. Эти мысли в достаточной мере и забавляли меня, и мучили, и занимали.

Капитан парохода понял мое состояние (его ум оказался для этого достаточно проницателен) и исподтишка высмеивал меня в скверной манере старика, цинически взирающего на мечты и заблуждения юности. Я со своей стороны избегал расспрашивать его о моем судне, хотя, бывая в Бангкоке каждые две недели, он, несомненно, знал, как оно выглядит. Я не мог допустить, чтобы о нем (моем корабле) отзывались пренебрежительно.

Тот капитан оказался первым по-настоящему неприятным человеком, с которым мне довелось столкнуться. Мое образование было еще далеко не завершено, хоть я и не знал об этом. Нет, не знал!

Знал я одно: он испытывает ко мне антипатию и почему-то презирает меня. Почему? Потому, наверное, что я на три часа задержал отправление судна. Кто я такой, чтобы меня ждать? Ему самому никогда не оказывали подобной чести, и теперь им владело своего рода завистливое негодование.