Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 31)

Долго ли он оценивающе наблюдал, как я, забывшись, грежу наяву? Я бы очень смутился, если бы не заметил, что минутная стрелка часов, вделанных в раму зеркала, почти не сдвинулась. Я всего-то провел в кают-компании не более двух минут. Пусть даже три. Выходило, по счастью, что старший помощник наблюдал за мною меньше минуты. И все же я предпочел бы, чтобы наша встреча произошла иначе.

Не показывая ему своей досады, я с ленивой непринужденностью поднялся (во всяком случае, постарался подняться именно так) и очень дружелюбно его приветствовал. В том, как он держался, ощущалось какое-то недовольство. Вместе с тем он был внимателен. Звали его Бернсом. Мы покинули кают-компанию и вдвоем обошли корабль. При ярком дневном свете лицо моего помощника выглядело очень бледным, худым, даже изнуренным. Из деликатности я старался не смотреть на него слишком часто, его же глаза, напротив, словно приклеились к моей физиономии. Они имели зеленоватый оттенок и выражали ожидание чего-то.

На все мои вопросы Бернс отвечал с достаточной готовностью, но мое ухо как будто бы улавливало в его голосе оттенок неохоты. Второй помощник был занят с тремя или четырьмя матросами на носу. Бернс назвал мне его фамилию, и я мимоходом ему кивнул. Он был очень молод: показался мне совсем щенком.

Когда мы возвратились вниз, я сел на край глубокого полукруглого, точнее – полуовального, дивана, обитого красным плюшем и протянувшегося во всю ширину кают-компании. Мистер Бернс, которого я знаком пригласил тоже сесть, опустился на один из крутящихся стульев, стоявших вокруг стола. Мой помощник не спускал с меня странного пристального взгляда, как будто ему казалось, что все это не всерьез: сейчас я встану, расхохочусь, хлопну его по плечу и исчезну. Создавшееся положение начинало меня беспокоить, но я постарался побороть свою смутную тревогу. «Дело в моей неопытности», – подумал я.

Оказавшись лицом к лицу с этим человеком, бывшим, как я решил, несколькими годами старше меня, я осознал то, что уже оставил позади, – мою юность. И это не слишком-то меня ободрило. Юность – отличная вещь, мощная сила, до тех пор пока о ней не думаешь. Смущенный, я преодолел себя и с угрюмой серьезностью произнес:

– Вижу, мистер Бернс, вы содержите корабль в очень хорошем состоянии.

В ту же секунду я рассерженно спросил себя: «Какого черта было это говорить?» Вместо ответа старший помощник только моргнул: какого черта он имел в виду?

Затем я задал вопрос, который много раз приходил мне в голову и который норовит сорваться с губ каждого моряка, впервые ступающего на судно. Проклиная собственное смущение, я спросил с бодрой непринужденностью:

– Он делает узлов в час этак, я думаю… Сколько?

На такие вопросы обыкновенно отвечают либо с сожалением, как бы извиняясь, либо с плохо скрываемой гордостью: дескать, к чему хвастать? Сами увидите! Иной моряк грубо отрежет: «Ленивая тварь», – или с явным восторгом воскликнет: «Не ходит – летает!» Ответов, по сути, может быть только два, а принимая во внимание манеру речи – четыре. Но мистер Бернс нашел пятый выход, свой собственный, который был хорош хотя бы тем, что позволял не тратить сил понапрасну: опять промолчал, только нахмурился, причем нахмурился зло. Я ждал. Тишины ничто не нарушало.

– В чем дело? Вы прослужили на этом корабле почти два года и до сих пор не знаете? – резко произнес я наконец.

Старший помощник поглядел на меня так, будто только теперь обнаружил мое присутствие. Это выражение тотчас сошло с его лица, сменившись равнодушием, и все же он, по-видимому, счел наилучшим ответить. Он сказал, что кораблю, как и человеку, нужен подходящий случай, чтобы себя показать. Этому судну, сколько он, Бернс, на нем служит, такого случая не представилось. По крайней мере он не припомнит. Последний капитан… Мистер Бернс замолчал.

– Ему так уж не везло? – спросил я с откровенным сомнением в голосе.

Старший помощник отвел от меня взгляд. Нет, покойный не был невезучим. Этого сказать нельзя. Просто он как будто бы не хотел использовать свою удачу.

Человек загадочных настроений, мистер Бернс сделал это заявление с отсутствующим видом, упрямо глядя на гельмпортовую трубу[8]. Усмотрев в его словах какой-то туманный намек, я тихо спросил:

– Где он умер?

– Здесь. На том самом месте, где вы теперь сидите.

Подавив глупый импульс, побуждавший меня вскочить, я испытал даже некоторое облегчение от того, что это произошло не на кровати, которая теперь должна была стать моей. На вопрос, где умерший капитан похоронен, мистер Бернс сказал:

– У входа в залив.

Просторная могила, удовлетворительный ответ. Старший помощник, вероятно, и не хотел больше ничего к этому прибавлять, но все же продолжил говорить, с видимым трудом преодолевая какой-то внутренний барьер – своего рода занятное нежелание верить в мое пришествие (по крайней мере как в событие необратимое). Идя, по-видимому, на компромисс со своими чувствами, он упорно глядел не на меня, а на гельмпортовую трубу, и потому производил впечатление человека, беседующего с самим собою, причем в состоянии не вполне сознательном.

Итак, мистер Бернс поведал мне, что, когда пробило семь склянок предполуденной вахты[9], он собрал всех матросов на шканцах[10] и велел им сойти вниз проститься с капитаном. Этих слов, произнесенных нехотя, словно в ответ на неуместное любопытство чужака, хватило мне для того, чтобы живо представить себе странную церемонию: босоногие моряки, сняв фуражки, робкой толпой наводняют кают-компанию, где теперь нахожусь я. Они сгрудились возле буфета, скорее смущенные, чем встревоженные. Под расстегнутыми рубахами видны загорелые тела, лица обветрены. В неподвижных взглядах, мрачно устремленных на умирающего, читается ожидание.

– Он был в сознании? – спросил я.

– Не разговаривал, но поднял глаза и посмотрел на них.

Выждав минуту, мистер Бернс жестом отослал всю команду за исключением двух старших, которых оставил побыть с капитаном, а сам вышел с секстантом на палубу, чтобы измерить высоту солнца. Близился полдень, и ему не хотелось упустить удобный момент для определения широты. Когда он вернулся, два оставленных им матроса стояли в прихожей. Через открытую дверь кают-компании было видно, что капитан лежит, откинувшись на подушки: скончался, пока он, Бернс, производил измерения. Положение тела не переменилось – стало быть, это произошло почти ровно в полдень.

Старший помощник вздохнул и поглядел на меня испытующе, как бы спрашивая: «Ну теперь-то вы наконец уйдете?» – после чего тут же возвратился мыслью от нового капитана к старому, который уже умер, а значит, утратил свою власть, никому не мешал и иметь с ним дело казалось гораздо проще.

Мистер Бернс говорил о нем довольно долго: это был человек лет шестидесяти пяти с седыми, стального цвета, волосами, суровый, упрямый, не расположенный к общению и не без странностей. Часто заставлял корабль блуждать по морю без видимой цели, ночью иногда выходил на палубу, чтобы бог знает зачем убрать какой-нибудь парус, а затем запирался в кают-компании и часами, иной раз до рассвета, играл на скрипке. Очень громко. Собственно, когда на него «находило», он сутки напролет почти ничего другого и не делал.

Однажды мистер Бернс набрался храбрости и откровенно высказал капитану свое недовольство: в свободные от вахты часы ни ему, ни второму помощнику не удалось сомкнуть глаз из-за шума. Как же им теперь работать? В ответ на эту жалобу суровый командир ответил, что тот, кому не нравится шум, может паковать свои пожитки и проваливать с корабля. Судно между тем находилось в шестистах милях от ближайшей суши.

Тут мистер Бернс поглядел на меня с любопытством. Мой предшественник уже начинал казаться мне престранным стариком, но вскоре я услышал еще более удивительные вещи. Выяснилось, что этот суровый, немногословный, потрепанный ветром и пропитанный солью шестидесятипятилетний морской волк был не только артистом, но и любовником. Когда после долгих совершенно бесполезных скитаний они, дважды чуть не утонув, прибыли во Вьетнам, в хайфонский порт, капитан, по словам мистера Бернса, «спутался» с какой-то женщиной. Своими глазами старший помощник ничего не видел, но нашел в капитанской каюте, в одном из ящиков, неопровержимую улику – фотографический снимок, сделанный в Хайфоне.

В свое время этот удивительный человеческий документ попал и в мои руки (я выбросил его за борт). Капитан сидел, положив ладони на колени, – приземистый, с серыми волосами по краям лысины, какой-то ощетиненный и потому похожий на дикого кабана. Рядом с ним стояла ужасного вида перезрелая белокожая девица с алчными ноздрями и огромными глазами, глядевшими пренебрежительно-зловеще. В вульгарном маскарадном платье, имитирующем восточный стиль, она походила на ярмарочного медиума или на одну из тех женщин, которые за полкроны предсказывают будущее по картам. И все же было в ней нечто поразительное. Профессиональная колдунья из трущоб! Непостижимо! Мне представлялось ужасным, что именно она явилась последним отражением мира страсти для неистовой души, которая просвечивала сквозь сардоническую грубость физиономии старого моряка. Как бы то ни было, в руках женщины я заметил музыкальный инструмент: гитару или мандолину. Вероятно, в этом и заключалась тайна ее колдовской притягательности.