Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 32)

Мистер Бернс увидел в этой фотографии объяснение тому, что ненагруженное судно три недели болталось на якоре в кишащем всякой заразой порту, где нечем было дышать. Все они, команда, лежали, изнемогая от жары, и только разевали рты, как рыбы. Изредка ненадолго наведываясь на корабль, капитан рассказывал мистеру Бернсу какие-то небылицы про письма, которых якобы ждал.

Однажды, после недельного отсутствия, он вдруг явился на борт среди ночи и с первыми же лучами солнца повел судно в море. Днем все заметили, что вид у него дикий и нездоровый. Лишь через двое суток земля наконец скрылась за горизонтом, и тогда они каким-то образом наскочили на риф. Удар был несильным, течи не образовалось. Пробормотав: «Пустяки», – капитан сообщил мистеру Бернсу о своем решении идти в Гонконг и там поставить судно в сухой док. Новость привела старшего помощника в отчаяние: это было безумие – направить корабль против сильнейшего муссона, когда балласта недостаточно и запас воды неполон. Но капитан властно прорычал: «Изменить курс!» – и мистер Бернс, в испуге и ярости, все же подчинился. Паруса рвались, мачты трещали, команда выбивалась из сил. Старший помощник едва не обезумел, понимая, что все эти усилия не могут привести ни к чему, кроме катастрофы.

Пока корабль неистово плясал на волнах, капитан сидел, забившись в угол своего дивана, и не переставая играл на скрипке – или по крайней мере извлекал из нее непрерывные звуки. На палубе он если и появлялся, то ни с кем не заговаривал, а когда заговаривали с ним, отвечал не всегда. Было ясно, что им овладела какая-то загадочная болезнь, которая скоро его сломит.

Время шло, и скрипка звучала все тише, пока наконец, подойдя к капитанской двери и прислушавшись, мистер Бернс не услышал лишь слабый скрип. Как-то раз, днем, он ворвался в каюту и устроил такую сцену, что больной старик от испуга чуть не испустил свой высокомерный дух. Старший помощник рвал на себе волосы и изрыгал проклятия. За две недели судно не прошло и пятидесяти миль, а питьевой воды почти не осталось. До Гонконга им не добраться, они только зря надрываются, пытаясь противостоять тому, что погубит и их, и корабль, – это ясно как божий день.

– Вы, сэр, покидаете этот мир, – прокричал мистер Бернс, утратив остатки самообладания и приблизив лицо к лицу капитана, – но я не могу ждать, пока вы умрете, чтобы взять руль в свои руки. Это должны сделать вы сами, и теперь же!

Старик, не вставая с дивана, презрительно прорычал:

– Вы сказали, я покидаю этот мир, да?

– Да, сэр, вам недолго осталось, – ответил мистер Бернс, несколько успокоившись. – Это видно по вашему лицу.

– По моему лицу, говорите? Ну что ж, становитесь у руля, и черт с вами.

Старший помощник выскочил на палубу, развернул корабль по ветру и снова спустился, успокоенный, но решительный.

– Я взял курс на Пуло-Кондор, сэр. Когда мы туда доберемся, вы, если будете еще с нами, скажете мне, в какой порт вести корабль, и я это исполню.

Капитан бросил на него взгляд, полный неистовой злобы, и убийственно спокойным тоном медленно произнес чудовищные слова:

– Будь моя воля, ни этот корабль, ни все вы никогда не достигли бы порта. Надеюсь, так и будет.

Мистер Бернс был потрясен. Он, я думаю, испытал нешуточный страх, но, по видимости, сумел овладеть собой и разразился таким хохотом, что теперь пришел черед пугаться капитану. Словно внутренно съежившись, старик повернулся к старшему помощнику спиной.

– А ведь тогда он еще не лишился рассудка, – возбужденно заверил меня мистер Бернс. – Те слова он сказал осмысленно и со всей серьезностью.

Это была, по сути, последняя речь капитана. Больше с его губ не слетело ни единой связной фразы. Ночью он употребил последние силы на то, чтобы выбросить скрипку за борт. Своими глазами этого никто не видел, но после смерти командира мистер Бернс нигде не нашел инструмента. Футляр, лежавший на видном месте, оказался пуст. Скрипка была не на корабле. Тогда где же, если не в море?

– Выбросил за борт? – воскликнул я.

– Да! – ответил мистер Бернс с воодушевлением. – Уверен: он попытался бы потопить вместе с нею и корабль, будь это в человеческой власти. По его замыслу, судно не должно было вернуться в порт. Потому-то он и не писал ни владельцам, ни старухе жене. Решил пустить все на самотек. Да, именно так. Он не желал ничего знать о прибыли, о фрахте или хотя бы нашем маршруте. У него было одно намерение: блуждать по свету, пока корабль не сгинет вместе со всею командой.

Мистер Бернс выглядел как человек, избежавший великой опасности. Еще немного, и он бы вскричал: «О, что бы было, если бы не я!» Прозрачная наивность его негодующих глаз причудливо оттенялась высокомерной щеголеватостью усов, которые он, закручивая, вытягивал в стороны.

Я улыбнулся бы, не будь поглощен собственными ощущениями, не совпадавшими с чувствами мистера Бернса. Я уже стал командиром корабля, а потому мои ощущения и не могли совпадать с чувствами кого бы то ни было из моих подчиненных. На борту этого судна я не имел себе равных, как король, – да, именно как потомственный правитель, а не просто избранный глава государства, ибо та власть, которая сделала меня капитаном, была для моих людей почти такой же далекой и непостижимой, как Божья милость. Будучи членом династии, я ощущал полумистическую связь с моими умершими предшественниками – тем глубже потрясла меня история прежнего капитана.

Во всем существенном, кроме возраста, покойный был таким же человеком, как и я, только в конце жизни совершил предательство, изменив тому обычаю, который был для меня незыблемее всех правил, какие есть на свете. По видимости, и в море над нами властны злые духи. Я ощутил на своем лице дыхание неведомых сил, которые творят наши судьбы.

Чтобы пауза не затягивалась, я спросил мистера Бернса, написал ли он жене капитана. Старший помощник покачал головой: нет, он никому не писал. Его лицо внезапно помрачнело. Ему и в голову не пришло, что нужно написать. Он был слишком занят непрерывным наблюдением за этим жуликом – грузчиком-китайцем. В этот момент я впервые заметил у мистера Бернса проблеск настоящей боцманской души, которой неуютно было в его теле. Подумав, он спешно, с какой-то угрюмой энергией продолжил:

– Да! Капитан умер ровно в полдень. Я просмотрел его бумаги, а на закате прочитал по нему службу. Потом повернул корабль на север и привел сюда. Это я привел сюда корабль.

Старший помощник ударил кулаком по столу.

– Едва ли судно могло прийти в порт само, – заметил я. – Но почему вы не направились в Сингапур?

В его глазах появилось выражение нерешительности.

– Сюда ближе, – мрачно пробормотал он.

Я задал вопрос без всякой задней мысли, но сам ответ (различие в расстояниях на самом-то деле было несущественным) и тон моего собеседника открыли мне простую истину: старший помощник привел судно в тот порт, где, как он надеялся, его могли утвердить на временно им занимаемом капитанском месте за неимением более опытного и сведущего командира. В Сингапуре же нашлось бы множество подходящих людей – в этом отношении ход мысли мистера Бернса был верен, однако он наивно упустил из виду телеграфный кабель, покоившийся на дне того самого залива, зайдя в который, он, старший помощник, спас корабль, как ему мнилось, от гибели. Отсюда и горький привкус нашей беседы. Я ощущал эту горечь все сильнее и сильнее, и она становилась мне все менее приятна.

– Послушайте, мистер Бернс, – заговорил я очень твердо, – вам следует знать, что я этого места не добивался. Мне его навязали, и я согласился. Я здесь в первую очередь для того, чтобы привести судно в родную гавань, и будьте уверены: я сделаю так, что каждый на борту будет исправно исполнять свои обязанности. Больше мне покамест нечего сказать вам.

Старший помощник встал, но не вышел, а остался стоять с дрожащими от негодования губами, глядя на меня так, будто единственное, чего мне при данных обстоятельствах не запрещали приличия, было немедленно испариться. Этот гнев, как и все простейшие душевные состояния, оказался трогателен. Мне стало жаль старшего помощника, и я даже почти ему сочувствовал, пока (увидав, что испаряться я не собираюсь) он не произнес, с трудом сдерживая ярость:

– Не сомневайтесь, сэр: не будь у меня жены и ребенка, я бы подал вам прошение об отставке в ту самую минуту, когда вы взошли на борт.

Я ответил так невозмутимо, словно речь шла о третьем лице:

– Вашего прошения, мистер Бернс, я бы не удовлетворил. Как старший помощник капитана вы связаны договором, действие которого истекает лишь по прибытии в порт назначения. Я ожидаю, что до тех пор вы будете, используя все ваши силы, исполнять свой долг и ваш опыт принесет мне большую пользу.

Его глаза все еще глядели с холодной недоверчивостью, однако перед моим дружелюбием она сломалась. Слегка вскинув руки (впоследствии я привык к этому жесту), он вылетел вон из каюты.

Дальнейший ход событий показал всю бессмысленность этой словесной перепалки. Уже вскоре мистер Бернс сам принялся с тревогой упрашивать меня не покидать его, я же в свою очередь не мог ничего ему обещать. Дело приняло в некотором смысле трагический оборот. И между тем оно оказалось лишь эпизодом, частным проявлением большой проблемы, состоявшей в том, чтобы вывести в открытое море корабль, дремлющий у берегов отравленной реки, – корабль, который отныне принадлежал мне вместе с людьми и снастями, телом и духом.