Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 26)

Но в дело вмешался древний охотничий инстинкт. Стюард притворился глухим, и я, ни секунды не раздумывая, преградил ему путь у самой двери, быстро обойдя с другой стороны обеденный стол.

– Отчего вы не отвечаете, когда с вами говорят? – спросил я резко.

Он с горестным видом оперся о притолоку. Человеческая природа, боюсь, небезупречна: на ней отыщется не одно уродливое пятно. Я ощутил нарастающую злобу, причем, полагаю, только оттого, что моя жертва глядела на меня так скорбно. Жалкое создание!.. Я взялся за него без предисловий:

– Насколько мне известно, вы получили из портовой конторы некое официальное известие. Так ли это?

Вместо того чтобы сказать: «Не лезьте не в свое дело», – стюард ответил мне нагловато-жалобным хныканьем: он все утро не мог меня найти, он не обязан по всему городу меня разыскивать.

– Да кто вас об этом просит? – вскричал я.

И вдруг мне открылась внутренняя сущность вещей и слов, которые так озадачивали и так утомляли меня своей внешней незначительностью. Я заявил, что желаю знать содержание того письма. Причем суровость моего тона и взгляда была напускной лишь отчасти. Любопытство – неистово сильное чувство.

Словно заслонившись от меня дурацкой угрюмой миной, стюард пробормотал, что письмо не должно меня беспокоить. Я ведь, по собственным моим словам, уезжаю на родину, а значит, мне и нечего… Таков был его аргумент – почти оскорбительный своей неуместностью. Оскорбительный для моего ума, хочу я сказать.

В сумеречную пору между юностью и зрелостью я был особенно чувствителен к такого рода оскорблениям, и потому, боюсь, обошелся со стюардом в самом деле грубо. Но противостоять кому-то или чему-то было не в его природе. Он, вероятно, пристрастился к наркотикам либо искал спасения в одиноком пьянстве. Так или иначе, когда я дошел до бранных слов, он не выдержал и заверещал.

Не скажу, что шуму вышло очень много. Скорее это было циническое признание, произнесенное слабым, плачевно-трусливым криком. Связностью оно тоже не отличалось, однако было достаточно вразумительно, чтобы меня оглушить. Охваченный праведным негодованием, я отвел от стюарда глаза и увидел капитана Джайлса, который стоял в проеме двери, ведущей на веранду, и молча наблюдал сцену, бывшую творением, если можно так выразиться, его же собственных рук. Мне бросилась в глаза черная дымящаяся трубка, зажатая в его большом отеческом кулаке, и блестящая золотая цепь от часов на белом кителе. Он излучал энергическое проницательное спокойствие, способное привлечь любую невинную душу. Я бросился к нему и вскричал:

– Поверить не могу! В письме сообщалось, что на какой-то корабль нужен капитан. По-видимому, объявлена вакансия, а этот субъект решил держать рот на замке.

Стюард издал вопль отчаяния:

– Вы меня погубите!

При этих словах он изо всех сил ударил ладонью по своей жалкой голове, но когда я обернулся на звук шлепка, его уже не было рядом. Он скрылся из виду. Такое внезапное исчезновение меня рассмешило.

Я счел инцидент исчерпанным, но капитан Джайлс, неподвижно глядя туда, где несколькими секундами ранее стоял стюард, принялся тянуть за свою великолепную золотую цепь и тянул до тех пор, пока не вытянул из глубокого кармана часы, словно тяжелую правду со дна колодца (ведь, ежели верить народному изречению, именно там она и лежит). Поглядев на циферблат, Джайлс тожественно возвратил часы на место и лишь тогда произнес:

– Еще только три. Вы успеете ко времени – если, конечно, не будете вести его, то есть время, понапрасну.

– Успею? Куда?

– Боже правый! Да в контору же! В этом деле нужно разобраться.

В сущности говоря, он был прав. Но я никогда не имел вкуса к расследованиям, разоблачениям и другой подобной работе, несомненно похвальной с нравственной точки зрения. Между тем именно с этой точки зрения я и смотрел на сложившиеся обстоятельства. Если кто-то непременно должен был погубить стюарда, то я не знал, отчего бы самому капитану Джайлсу этого не сделать, ведь он человек зрелый, всеми уважаемый, постоянный обитатель «Командирского дома». Я же чувствовал себя здесь не более чем пролетной птицей. По сути, моя связь с портом была уже порвана. Я пробормотал, что не думаю… что для меня это теперь пустое…

– Пустое! – повторил капитан Джайлс, выказывая некоторые признаки спокойного взвешенного негодования. – Кент предупреждал меня о ваших странностях. Сейчас вы скажете, будто капитанство вам ни к чему, и это после всех моих мучений!

– Мучений? – пробормотал я недоуменно.

Каких мучений? Я помнил только, как после второго завтрака меня битый час путали и утомляли скучнейшим разговором. И это он со своей стороны называл мучениями?

Самодовольство, с каким он теперь на меня глядел, в любом другом человеке было бы отвратительно. Вдруг перед моими глазами словно перевернулась страница книги и я увидел слово, которое все мне объяснило: это дело следовало рассматривать не только в нравственном отношении. И все же я не шелохнулся. Моя раздумчивость немного вывела капитана Джайлса из терпения: сердито пыхнув трубкой, он от меня отвернулся.

На самом же деле я ни о чем не раздумывал. Мой, если можно так выразиться, умственный механизм совершенно разладился. Однако я сумел внушить себе, что в этом затхлом мире, не сулящем мне ни выгоды, ни удовольствия, имеется такая вещь, как место капитана, которое нужно заполучить, и эта мысль вывела меня из оцепенения.

От «Командирского дома» до портовой конторы путь неблизкий, но, держа в голове магическое слово «капитанство», я и сам не заметил, как оказался на набережной, у низких ступеней, ведущих к белому порталу из тесаного камня. Все это как будто скользнуло мне навстречу в мгновение ока. Огромная бухта с кораблями, стоящими на рейде, мелькнула справа голубой молнией, и полутемная прохлада вестибюля вырвала меня из света и жара, которых я не ощущал, покуда не оказался от них избавлен.

Широкая внутренняя лестница каким-то образом сама легла мне под ноги. Слово «капитанство» обладает сильными чарами. Первыми человеческими существами, чьи фигуры я явственно различил, после того как простился с негодующей спиной капитана Джайлса, были матросы парового катера: они лениво расхаживали по просторной площадке перед зашторенной аркой, ведущей в письмоводительский зал.

В это мгновение энергия меня покинула. Казенная атмосфера убивает все, что дышит воздухом человеческих усилий, ибо торжество чернил и бумаги равно губительно как для надежд, так и для страхов. Малаец-рулевой поднял передо мною портьеру, и я, тяжело ступая, прошел в арку. Посетителей в зале не было, только клерки усердно трудились за своими столами, поставленными в два ровных ряда. Завидев меня, распорядитель по найму соскочил со своего возвышения и устремился мне навстречу по широкому, устланному толстыми коврами проходу.

Это был человек с шотландской фамилией, но притом со смуглой золотисто-оливковой кожей, черной как смоль бородкой и томными глазами, тоже черными.

– Хотите видеть Его? – спросил он меня доверительным тоном.

Утратив в казенной обстановке прежнюю легкость духа и тела, я посмотрел на чиновника устало, без всякого выражения и ответил ему вопросом на вопрос:

– А как по-вашему? Стоит ли?

– Боже правый! Он сегодня дважды о вас спрашивал.

Под этим почтительным «Он» подразумевался морской суперинтендант, начальник порта – великий человек в глазах чернильной братии. Однако их благоговение перед ним было ничто в сравнении с тем, как превозносился он сам. Капитан Эллис смотрел на себя как на эманацию некой божественной (языческой) силы, наместника Нептуна в близлежащих морях. Волнами он не повелевал, зато стремился вершить судьбы тех, кто вверил свои жизни водной стихии. Под действием этой вдохновляющей иллюзии он стал властолюбив и строг, как инквизитор. А поскольку вдобавок к этому он еще и обладал холерическим темпераментом, то находились люди, испытывавшие перед ним нешуточный страх. Он был грозен не в силу своих служебных обязанностей, но по причине непомерного самомнения. Прежде мне никогда не приходилось иметь с ним дела.

– Дважды спрашивал обо мне? – произнес я. – О, тогда в самом деле, пожалуй, зайду.

– Непременно! Непременно!

Сделав мне знак следовать за ним, распорядитель по найму чопорно прошествовал мимо бесчисленных конторок и столов к высокой внушительной двери. Открыв ее почтительным движением и не выпуская ручки, он шагнул внутрь, благоговейно оглядел комнату и лишь тогда молчаливым кивком предложил мне войти, а затем тотчас выскользнул и деликатнейшим манером затворил дверь за моей спиной.

Три очень высоких окна выходили на бухту. Из них ничего не было видно, кроме сверкающей синевы моря и светящейся голубизны неба. Среди этого бездонного лазурного пространства мой глаз различил белое пятнышко большого корабля, который только теперь пришел и готовился стать на внешний рейд. То был корабль из дома, проведший в пути, вероятно, дней девяносто. Есть что-то трогательное в том, как судно возвращается из плавания и складывает свои белые крылья, устраиваясь на отдых.

Следующим, что я увидел, был кок седых волос, венчавший голову капитана Эллиса, чье гладкое красное лицо казалось бы апоплексическим, если бы не имело такого свежего вида. Наш наместник Нептуна не носил бороды, и в углу его кабинета не стоял наподобие зонтика трезубец, но казенное перо, которое он держал в своей руке, выглядело грозным оружием, способным молниеноснее меча губить судьбы простых тружеников.