Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 24)

– А какая разница? Вы не одобряете мой поступок?

Смутившись, капитан Джайлс только и смог, что растерянно пробормотать:

– Я? В общем…

Затем он оставил меня в покое, но сумел должным образом прикрыть свое отступление, заметив с большой претензией на юмор, что он и сам несколько раскис и пойдет немного вздремнуть, как всегда делает об эту пору, когда бывает на суше: «Дурная привычка. Очень дурная».

В этом человеке была простота, способная обезоружить даже более юное самолюбие, чем мое. На следующий день, за вторым завтраком, он, склонив ко мне голову, сказал, что встретил вечером бывшего моего капитана, и прибавил вполголоса:

– Ему очень жаль расставаться с вами. Ни с одним помощником он не ладил так хорошо.

В ответ я сказал серьезно, без тени аффектации, что за все время, проведенное мною в море, не знал ни лучшего корабля, ни лучшего капитана.

– Тогда зачем же?.. – пробормотал мой собеседник.

– Вы, наверное, слыхали, капитан Джайлс, что я намерен вернуться домой?

– Да, – промолвил он благожелательно, – такие вещи мне часто приходилось слышать.

– Ну так что ж? – вскричал я.

В тот момент мне показалось, будто я в жизни не видывал человека столь несообразительного, напрочь лишенного воображения. Не знаю, чего бы я ему наговорил, если бы не запоздалое появление Хэмильтона, который теперь уселся на свое обычное место. Понизив голос, я только пробормотал:

– Как бы то ни было, вы увидите, что я исполню мое намерение.

Хэмильтон, безупречно выбритый, приветствовал капитана Джайлса коротким кивком, а меня на сей раз не удостоил даже поднятием бровей. Единственная же фраза, произнесенная им за столом, была обращена к главному стюарду, которому он заявил, что кушанье, которое ему подали, не годится для джентльмена. Главный стюард, в высшей степени удрученный, не издал даже стона: воздел глаза к вентилятору, и только.

Мы с капитаном Джайлсом вышли из-за стола. Сидевший рядом с Хэмильтоном незнакомец последовал нашему примеру, проделав этот маневр с видимым трудом. Бедняга если и пытался поместить себе в рот немного той самой пищи, недостойной джентльмена, то не потому, что был голоден, а лишь затем (я в этом уверен), чтобы вернуть себе самоуважение. Так или иначе, он дважды уронил вилку и, совершенно ни в чем не преуспев, замер с выражением подавленности в ужасающе остекленевших глазах. И я, и капитан Джайлс избегали глядеть на него за столом.

На веранде он, едва на нас не наскочив, взволнованно обратился к нам с довольно пространной речью, из которой я ни слова не понял. Казалось, он говорил на каком-то кошмарном чужом языке. Однако капитан Джайлс, поразмыслив всего секунду, с непринужденным дружелюбием ответил ему: «О да, конечно! Вы совершенно правы». Очень, по видимости, довольный, незнакомец пошел (причем почти прямо) искать лонгшез в дальнем конце веранды.

– Что он пытался сказать? – спросил я с отвращением.

– Не знаю. Не будем слишком строги к бедному малому. Ему, уж поверьте, и так тошно, а завтра будет еще хуже.

Судя по виду, хуже было уже некуда. Я даже не предполагал, какая именно изощренная разновидность беспутства могла привести несчастного в такое состояние. Что же до капитана Джайлса, то к его добродушию примешалось своеобразное самодовольство, и это мне не понравилось. Усмехнувшись, я сказал:

– Что ж, теперь он под вашей опекой.

Протестующе отмахнувшись, капитан сел и взял газету. Я сделал то же. Газеты были несвежи и неинтересны. В них только и говорилось, что о торжествах по случаю первого юбилея королевы Виктории (причем томительно пространно и почти одинаковыми словами). Расслабленные тропической полуденной жарой, мы бы, наверное, скоро задремали, если бы из столовой не донесся голос Хэмильтона, доедавшего свой ленч. Не подозревая о том, насколько близко мы сидим к высокой двустворчатой двери, всегда открытой, он громко, пренебрежительным тоном ответил на какое-то замечание, которое позволил себе сделать главный стюард.

– Суетиться мне не пристало, – сказал Хэмильтон. – Они и без того должны быть рады, что среди них появится джентльмен. Спешить незачем.

В ответ на какие-то слова управляющего, произнесенные громким шепотом, Хэмильтон возразил еще более презрительно:

– Кто? Этот щенок, который позволяет себе заноситься, оттого что долго прослужил у Кента старшим помощником? Уму непостижимо!

Мы переглянулись. Джайлс прошептал мне: «Это он о вас», – хотя я совершенно не нуждался в подсказках, ибо Кент была фамилия моего прежнего капитана.

Управляющий, очевидно, продолжал настаивать на своем, что бы это ни было, и потому Хэмильтон, насколько такое возможно, заговорил с еще большим апломбом:

– Глупости, милейший. Он мне не ровня. Стоит ли с ним тягаться? Времени у меня сколько угодно.

Затем послышался шум отодвигаемых стульев, шаги в соседней комнате и жалобные увещевания стюарда, который следовал за Хэмильтоном до тех пор, пока тот не вышел из дома через парадную дверь.

– Да, человек он грубый, – заметил капитан Джайлс. – Даже очень. Вы, часом, не обидели его чем-нибудь?

– Ни разу в жизни двумя словами с ним не обмолвился, – проворчал я. – Понятия не имею, кто с кем вздумал тягаться. Он хотел получить мое место после моего увольнения, но не получил. Соревнованием я бы это не назвал.

Капитан Джайлс задумчиво покачал своей большой добродушной головой.

– Не получил вашего места… – очень медленно повторил он. – Впрочем, неудивительно. Кент безмерно сожалеет о том, что вы ушли. Отзывается о вас как о дельном моряке.

Я отбросил прочь газету, которую до сих пор держал в руках, и, выпрямившись, ударил по столу ладонью. Я пожелал знать, отчего капитану Джайлсу не давало покоя мое совершенно частное дело!

То совершенное спокойствие, с каким мой собеседник на меня поглядел, остановило мою тираду.

– Не из-за чего так сердиться, – резонно заметил он с явным намерением умиротворить растревоженную им мальчишескую раздражительность.

Поскольку вид у него действительно был самый безобидный, я попытался, насколько возможно, объясниться: сказал, что не хочу больше слышать о прошлом, что время моей службы на корабле было прекрасно, пока длилось, однако теперь оно миновало и я предпочел бы не говорить о нем и даже не думать. Я твердо решил ехать домой.

Капитан Джайлс выслушал меня с таким вниманием, словно хотел уловить в моих словах фальшивую ноту, затем распрямил спину и как будто бы углубился в размышления.

– Да, – промолвил он наконец. – Вы говорили мне о своем намерении отправиться домой. Вас там что-нибудь ждет?

Вместо того чтобы сказать: «Не ваше дело», – я угрюмо ответил:

– Если и ждет, то мне об этом ничего не известно.

Я сознавал неопределенность того положения, в которое себя поставил, внезапно отказавшись от превосходного места, и эта неопределенность не слишком меня радовала. Подмывало сказать, что здравый смысл не имеет касательства к моему решению, и потому оно не заслуживает того интереса, который капитан Джайлс к нему выказывает. Но он, попыхивая короткой деревянной трубкой, теперь имел вид человека настолько простодушного и недалекого, что казалось, будто озадачивать его более пространным ответом, правдивым или насмешливым, совершенно излишне. Вдруг он, выдув облачко дыма, удивил меня отрывистым вопросом:

– Уже купили билет?

Обескураженный неотступной наглостью человека, грубить которому не поворачивался язык, я с преувеличенной кротостью ответил, что билета еще не купил, поскольку завтра, как я думаю, у меня будет для этого предостаточно времени. Затем я хотел было отвернуться, чтобы спастись от глупых праздных попыток моего собеседника выяснить, что я за птица и из чего сделан, но в этот момент он отложил трубку и с крайне многозначительной миной (такой, знаете ли, будто пробил решающий час) перегнулся ко мне через столик, стоявший между нами.

– Ах, так вы еще не купили билет! – Он таинственно понизил голос: – В таком случае, я думаю, вам следует знать о том, что здесь делается.

Никогда прежде я не был так безразличен ко всем земным делам, как теперь. На какое-то время освободив себя от морской службы, я все же сохранил свойственное морякам полное равнодушие к происходящему на берегу. С чего мне об этом беспокоиться? В том, как я поглядел на взволнованное лицо капитана Джайлса, было больше презрения, чем любопытства.

Когда он спросил меня (это, очевидно, был вопрос приготовительный), говорил ли со мной наш стюард, я сказал, что нет. Более того, если бы этот субъект и сделал такую попытку, я не стал бы ее поощрять, ибо вовсе не имел желания беседовать с ним.

Нисколько не смущенный моим нелюбезным ответом, капитан Джайлс, претендуя на невероятную проницательность, принялся в подробностях излагать мне историю, не представлявшую, на мой взгляд, ни малейшего интереса: нынче утром на веранде объявился абориген-посыльный с письмом из портовой конторы – судя по конверту, служебным. По обыкновению своих собратьев, он попытался вручить его первому же белому человеку, которого встретил. Этим человеком оказался наш друг в кресле, который, как мне известно, сейчас не в том состоянии, чтобы интересоваться чем бы то ни было в подлунном мире: бедняга только и сумел, что отмахнуться. Посыльный пошел дальше и набрел на капитана Джайлса, который по удивительному стечению обстоятельств оказался на веранде…