Все сделаю, хоть из последней силы,
Чтоб дать тебе, чего ты хочешь, милый.
Коль силою нельзя предмет томлений
Твоих достать иль разумом людским,
Подумаем: есть способ, без сомнений,
Мысль отогнать, которой ты томим,
Чтоб больше ты не знал таких мучений
И был, как прежде, цел и невредим.
Не дать тебе совета — быть не может,
Сыночек мой, — иль век мой даром прожит?»
И матушка частенько вопрошала,
Чем он, любимый, столько угнетен,
Что жизнь его такою горькой стала,
И так уныл, и так расстроен он.
«Сыночек, — говорит, — мне в душу пала
Твоя тоска, и сердце рвется вон
С отчаянья: не видеть не могу же,
Что с каждым днем тебе все хуже, хуже».
Им Африко в ответ — не что иное,
Как только, что худого ничего;
Не знает, дескать, сам, что с ним такое.
А то — чтобы оставили его
В покое: голова иль что другое
Побаливает — только и всего.
И от того не раз его лечили,
Да все болезнь не ту в нем находили.
И в этой жизни тяжкой изнывая,
Однажды Африко печальный пас
Свои стада и, взоры подымая
Рассеянно, бродил за часом час,
Все о своей любезной размышляя,
Из-за которой таял он и гас.
И вот увидел он источник ясный,
Светившийся светлей звезды прекрасной.
Деревьями густыми окруженный,
Местами сенью веток затемнен
Он был. Полюбовался им влюбленный,
Сел у корней; склонился грустно он,
Раздумьем о злосчастье сокрушенный,
К какому был любовью приведен.
В воде себя узнав, он поразился,
Как мрачен вид его, как изменился.
И вот, к себе исполнен состраданья,
Сраженный переменою своей,
Не в силах он удерживать рыданья,
Все горше плачет он, все горячей
И день злосчастный первого свиданья
Уже проклясть готов душою всей.
«Ах, — молвит, — за какие прегрешенья
Влачу я жизнь, не зная утешенья!»
И, опираясь на руку щекою,
А на колено локоть положив,
Он говорил и слезы лил рекою:
«О злая жизнь моя, пока я жив!
Так этою отягчена тоскою,
Пускай растает, словно снег в разлив.
А я, как хворост на огне, сгораю,
И нет спасенья мне, нет мукам — краю.
Уйти от страсти к девушке жестокой,
Пленившей сердце мне, я не силен, —
Чтоб не желать ее с тоской глубокой
Всего превыше. Вижу — заключен
В столь крепкие оковы, одинокий,
Что день и ночь пылать я обречен
В огне недвижно: выйти нет надежды,
