Но в кожу яд впитался
И умертвил и кость, и плоть, и мозг,
Подобно пламени, что плавит воск.
Мне стала внятна сущность размышлений
Ученого, писавшего, что нрав
Амора зол, лукав,
Но ловит он не тех, кто вечно занят,
А тех, кто, праздной жизни возалкав,
Бежит забот и предается лени;
Таких без промедлений
Амор в засаду скрытую заманит,
И в сети хитроумные затянет,
И, жертве прострелив из лука грудь,
Вернется к матери своей героем.
О горе мне! в погоне за покоем
От бед моих я вздумал улизнуть,
Но избранный мной путь
Вел из огня да в полымя, и та же,
Или острее даже,
Отчаянная боль живет во мне,
И стражду я не меньше, а вдвойне.
И боль растет, мне сердце обжигая,
И чем она незримей, тем сильней;
Вовек не слажу с ней,
Как с пламенем, что в глубине горнила
Таится меж потухших головней,
Погибельную мощь приберегая,
Которой никакая
Сдержать не сможет ни стена, ни сила.
Она, как ни противлюсь, охватила
Всего меня и норовит чертить
Вкруг глаз и губ всё новые морщины,
И нет спасенья мне от злой кручины;
Тщусь не дышать, чтоб зря не бередить
И вздохом не будить
Той бури, что в моей груди теснится,
Столь яростной, что, мнится,
Пред ней, коль вырвется наружу вдруг,
Не устоят ни дуб, ни ель, ни бук.
Увы мне! речь моя не соразмерна
Тем острым чувствам, что во мне горят;
И всё же я бы рад
Себя уговорить, что верит донна
Моим речам, но в ней живет навряд
Амора жар, и грусть моя безмерна;
Зря сетую, наверно,
Что снизойти к слезам она не склонна.
Когда бы звук столь горестного стона
Ушей врага достиг,
И у него б душа затрепетала;
Ведь лицезрела, слышала, читала,
Сколь груз любви отвергнутой велик,
Но, видя каждый миг,
Как злая страсть меня заполонила,
Ответ не изменила,
А молвила, смеясь: «На свете нет
Достаточно для этой боли бед».
Когда бы знать, что отзовется слово
Молитв, что я Амору возносил,
Его б я попросил,
Чтоб взял стрелу златую из колчана
И донну ею в сердце поразил, —
Ранимо и оно, сколь ни сурово;
И чтоб стрелой свинцовой
Меня пронзил повторно, ибо рана
