Джошуа Коэн – Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи (страница 21)

7

Сны от нас не зависят. Все учения верят в это, от мистики до неврологии. Одни сны считаются пророчеством, другие — чепухой (тоже пророчество, только неочевидное), но все они нам навязаны, даже те, что мы видим, уже просыпаясь, — сны на грани яви, неотличимые от желаний…

Джуди, наша целеустремленная дофинка, наша девочка, движимая энтелехией[77], наша «кроткая провидица»[78] и «роза чаяний» родителей… Я годами бродил по городу и представлял, что в один прекрасный день она будет править бал. Я проходил мимо уютных старинных особняков корбиндейльских патрициев и покойных магнатов, ведавших системой каналов, и думал: однажды здесь будет жить Джуди. Я делал покупки в новых сетевых магазинах возле шоссе, где не найти ни оконной замазки, ни даже продавца, который мог бы тебе помочь, и думал: однажды моя дочь станет вашей хозяйкой и наведет у вас порядок. Я не сомневался, что у Джуди будет все, чего хочет она сама и чего хочет для нее Эдит. Карьера. В коммерции ли, в промышленности, за пределами научного мира. Карьера на Уолл-стрит. Акции, брокерство. Она преуспеет и никогда не узнает нужды. Меня не заботило, как она этого добьется, оставаясь несчастной. Уж как-нибудь разберется. Перестанет быть несчастной, решит и перестанет — наверное, именно это она и решила в День благодарения.

С того послепраздничного утра минуло почти полвека, а Джуди так и не объяснила мне свой поступок ничем, кроме вопля, сирена ее вопля пронзила мой сон, подняла меня с бумаг, устилавших ковер моего кабинета.

Я должен был встать рано, отвезти родителей на вокзал, а Джуди к друзьям, они собирались кататься на санках в Холидей-Вэлли. Мы должны были выехать в шесть утра — точнее, в это время мои родители, одержимые ранними подъемами, должны были разбудить меня и Джуди, — но Джуди и не спала: она бодрствовала всю ночь ради того, что случилось дальше.

По крайней мере, так я себе представляю: Джуди не спит до утра, не храпит (я мог бы и заметить), смотрит на часы, наконец — услышав, что дед с бабкой проснулись, собирают вещи, складывают диван, — встала с кровати, опустилась на колени у самой двери, прижала к двери ладони, навалилась на нее всем легким девчачьим весом, приблизила лицо к ручке двери, так что глаза оказались чуть выше и Джуди видела в ручке свое медно-желтое искаженное отражение.

Ровно в шесть часов утра мои родители уже стояли у нее под дверью. Точнее, мой отец; он подергал ручку, но дверь оказалась заперта. Он постучал.

— Просыпайся, мисс Справедливость. Мы уезжаем.

Нет ответа. Отец повторил громче:

— Просыпайся, справедливая Джуделе. Ехать пора.

— Войдите, — сонно ответила Джуди.

Отец загремел дверной ручкой.

— Заперто. Чего она боится, что тут заперто?

— Я пытаюсь открыть, но замок заело, — ответила Джуди.

Разумеется, замок не заело и Джуди не пыталась открыть, а, напротив, навалилась всем телом на дверь.

— Попробуй еще раз, Зейде.

— Ладно, только отойди, — ответил мой отец (он все время твердил, что сказал именно это, но моя мать, стоявшая на лестничной площадке, и Эдит — она как раз вышла из спальни и встала рядом с моей матерью — поочередно то подтверждали, то опровергали его слова, их рассказы то совпадали, то противоречили друг другу, в зависимости от требований ситуации и погоды в доме).

— Ладно, Зейде, — откликнулась Джуди, — я отошла.

Но, разумеется, никуда она не отошла, осталась стоять, где стояла, у двери на коленях, точно медитирующий монах или имам, творящий намаз, едва не прижавшись лицом к дверной ручке, выдохнула и опустила руки вдоль тела, поддалась гравитации, так что, когда мой грубый отец, пустив в ход крепкие мышцы закройщика, вышиб дверь, та распахнулась и ручкой врезала Джуди по носу, точно ее нос был шипом, который следовало воткнуть ей в лицо.

По крайней мере, так я себе представлял, я вынужден был представить, потому что меня там не было… Я проспал всю эту сцену и пробудился от вопля Джуди…

С тех пор мне все это непрерывно снится: как у Джуди затекли колени, опирающиеся на ковер цвета желчи, как пот с ненавидимого ею носа капал на отражение в медной ручке, какая извращенная дисциплина требовалась, чтобы, затаившись, ждать идеального момента, когда можно поддаться — позволить моему отцу нанести ей травму, которой она так желала.

Пожалуй, Джуди добилась даже большего, чем рассчитывала: она-то всегда говорила о косметической операции, а потребовалось — доктора это поняли сразу же, как мы с отцом втащили ее в больницу, Джуди пошатывалась, стонала, у нее кружилась голова, — потребовалось полное восстановление носа.

Кровь с ковра отскрести не удалось, как ни старалась Эдит, а когда она утомилась, то и моя мать: желчный его оттенок побагровел.

Родители уехали — точно не помню когда, зато отлично помню как: Эдит их выгнала и, чтобы выпустить пар, дни напролет обзванивала городских торговцев коврами, уговаривала приехать и поменять нам ковер, пока Джуди не вышла из больницы и не вернулась домой. И, как во всяком деле, за которое бралась Эдит, ей это удалось.

Я же занялся дверью. Она треснула, на ней запеклась кровь, и ее, считала Эдит, необходимо, просто необходимо заменить. Я лично снял дверь с петель (и подивился, какую гордость вызвало у меня это достижение), оставив комнату Джуди зиять.

Я привязал дверь к крыше своей машины и поехал сперва в магазин «Пиломатериалы Шатокуа», потом в «Двери и окна Бемус», потом еще в десяток мест, и везде мне сказали, что новую дверь придется заказывать, а привезут ее только после Рождества.

В продаже были двери других моделей — еще бы, — но Эдит настаивала, что надо купить такую же: единственная отличающаяся внутренняя дверь выдаст, что приключилась трагедия. Сделав заказ, я поездил по окрестностям, присматриваясь к лесу, к строительным площадкам, старался отыскать неприметное местечко и выбросить старую дверь, чтобы не выставлять ее перед домом как улику для мусорщиков и соседей. В конце концов просто прислонил ее к помойному баку за столовой Корбин-колледжа в надежде, что какой-нибудь студент найдет ее и использует вместо санок, когда с гор спустится снег.

Я заехал в школу, взял задания для Джуди, привез их домой, сделал и отвез обратно. Упражнения по стихотворной метрике, задачи на кислоты и щелочи, математические уравнения — с математикой пришлось повозиться.

Эдит ночевала в больнице, на стуле возле кровати Джуди, я же оставался дома и слонялся по ее комнате, обшаривал шкафы, отметил, какой цвет чаще всего встречается в ее наборах акварельных красок (черный) и какие аппликатуры трелей чаще всего начерканы над нотами ее этюдов (до, до-диез). Из-под подушки выглянул краешек атласной ночной сорочки, и я выругал себя за то, что раньше ее не заметил, — за то, что не догадался: та Джуди, которую я отвез в больницу, была полностью одета. Ее лицо в запекшейся крови, очевидно, отвлекло меня от наряда под ним, безнадежно испорченного, уже измазанного костюма из тех, что подарили ей другие бабка с дедом (в моем сне этот костюм был отутюжен и чист). Я вытащил сорочку из-под подушки, развернул — внутри обнаружился носовой аппарат. Его рекламировали на последних страницах женского журнала, Джуди вырезала купон, отправила заказ, вскоре после Йом-кипура нам прислали сверток в грубой оберточной бумаге, и с тех самых пор Джуди нацепляла этот зажим каждую ночь, кроме той бессонной ночи накануне… когда Жаботинский скрепил им папку с ее досье…

Я убрал зажим в пакет с вещами, которые затребовала Эдит, — сборником кроссвордов и прочих головоломок, — поехал в больницу и сунул этот шарлатанский кронциркуль ей в руку.

— Зажим Джуди? Что мне прикажешь с ним делать? Что ей прикажешь с ним делать? Он ей больше не нужен.

— Она была без него.

— И что?

— Когда мы ее привезли. Когда все это случилось. Она была без него.

— И о чем это говорит?

— А это говорит о том, что ее перелом — не случайность.

Эдит перестала плакать, поднялась, отвела меня к лифтам и выбросила чертовы клещи в мусорную корзину.

— Позволь тебя спросить, Рубен: моя беременность — случайность?

— Нет.

— А наш брак — случайность?

— Нет, что ты.

— И у тебя есть доказательства?

— Только твои слова. Ничего больше.

— Единственное доказательство — наши с тобой слова, а мы в данном случае утверждаем, что Джуди сломала нос нечаянно.

— Понял.

— И если мы будем постоянно это повторять, быть может, однажды сами в это поверим.

Всякий раз, заходя за чем-нибудь в комнату Джуди и открывая дверь, я представлял себе, что она там, за дверью, я вспоминал, как часто мне случалось открыть дверь слишком резко, прямо перед лицом Джуди… что, если она репетировала этот трюк или даже собиралась выставить меня виноватым? А когда просила у меня многотомные справочники или какой-нибудь пухлый том в твердой обложке — зачем ей понадобился «Капитал» Маркса, кроме как бросить его с раскладной лестницы, а самой быстренько спуститься и встать внизу, чтобы книга ударила ее ровнехонько в шишечку на носу посередине ошарашенного лица? А тот случай, когда она подошла слишком близко к отверстиям меж планками раздвижной двери гаража? Неужели все это были неудавшиеся попытки? В моем детстве в Бронксе один мальчишка утверждал, будто бы с помощью определенного способа мастурбации — канцелярскими резинками — ему удалось растянуть кожу на пенисе взамен оттяпанной в недельном возрасте крайней плоти. Я сомневался, что это помогает. Ну то есть он показал мне, он показал всем ребятам в переулке, но я все равно не верил. Недавно я слышал, что он сколотил состояние на страховании, перестраховании и потребительских кредитах. Пожалуй, мне требовалось что-то подобное, нечто вроде самодельной средневековой дыбы, но для мозгов, чтобы понять мою дочь.