Джошуа Коэн – Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи (страница 23)
— Ужас, — сказала миссис Морс.
— Смотрите сами не заразитесь, Руб, — добавил доктор Морс. — А то пока этот вирус доберется до вас, его уже будет не вылечить.
— Какой ужас, — повторила миссис Морс, а потом уточнила с улыбкой: — Но почему вы не в костюме Санты?
Доктор Морс окутал жену твидовым пиджаком, притянул к себе.
— В этом году Руб не будет Сантой.
— Правда? Ох, как жаль.
— Рубу и без того хватает забот, дорогая.
— Но кто же будет Сантой?
— Боюсь, в этом году придется обойтись без него.
Миссис Морс обернулась и явила мне доброту, каковая укрыла бы меня от ку-клукс-клана, каковая укрыла бы всю мою семью и ни за что не выдала бы, при условии, что я ежегодно буду облачаться в костюм Санты и спускаться с мешком подарков в ее трубу.
— Мне очень нравилось, доктор Блум, когда вы были Сантой, у вас есть к этому склонность. У некоторых просто нет этой склонности, а вы знаете, чего хотят люди, и не прочь им это дать… вы не считаете это ниже своего достоинства…
Я хотел было поблагодарить ее, но она продолжала:
— А еще я думала, что вы снова будете нашим Сантой и продолжите традицию, потому что вы опять отпустили бороду… Какая же я идиотка… Впрочем, я рада, что вы опять с бородой. Вам идет.
Я рывком потянулся к лицу, но в руке у меня была кружка с эгг-ногом, и он плеснул мне на галстук. Я извинился, поставил кружку на питьевой фонтанчик и вышел из украшенного гофрированной бумагой спортивного зала в шлакобетонный коридор. Я последовал за алыми — цвет Корбина — полосами, тянувшимися по стенам. Я припустил бегом вдоль этих полос, мимо пробковых досок, прикнопленные к ним объявления покачивались, как вымпелы. Я остановился перед шкафом — дверцы стеклянные, задняя стенка зеркальная, внутри сияют золотые и серебряные трофеи, крошечные идолы с мячами. Я уставился мимо них, на зеркальную заднюю стенку, на свое отражение. Я глядел на себя, на усталость, испорченный галстук, на неожиданную и растрепанную шерсть. Эдит мне ничего не говорила, а я, видимо, давно не смотрелся в зеркало. Я не помнил, когда брился последний раз. Я попытался стереть щетину, точно корку засохших сливок, но щетина оказалась густой, колючей. Волоски вокруг губ застыли, черно-белые, как телепомехи, серые, как телепомехи, на подбородке пучок чуть длиннее, я поймал себя на том, что рассеянно накручивал — и сейчас накручиваю — его на палец, как Эдит телефонный провод; из-за трофейных идолов на меня с отвращением таращился растрепанный раввин.
Дома, залепив порезы на шее туалетной бумагой, я в кои-то веки пошел не к себе в кабинет, а в постель к жене: вряд ли она спит. Невозможно же спать под несущийся из коридора сигнал окончания телепередач: его пронзительный писк и разноцветные полосы превращали нашу комнату в настроечную таблицу. Я вынужден буду либо смириться, либо встать, выйти в коридор к бездверию Джуди и выдернуть вилку из розетки, лишенной гнезда.
— Не надо, — сказала Эдит.
— Но ведь мы не заснем.
— Если она может спать под это, сможем и мы. Не беспокой ее.
Я вернулся в кровать, потянулся к жене, но она отодвинулась.
— Ты пьян, и от тебя пахнет табаком.
— Прости.
— И ты слишком давишь на дочь. Все тебе не так. Сочинения, оценки, ее новые друзья.
— Ты права. Прости.
— И Джуди тебе в отместку сорвала злость на твоем отце.
— Ты права. — И чуть погодя: — Это твоя мать тебе сказала? Значит, вот как думает наш доморощенный психолог?
— Да. Именно так она и думает.
— И что ты ей ответила?
— Это несправедливо, мам.
В канун Нового года телевизор неожиданно погас и по нашему с Эдит приглашению дом заполнила телемассовка. Все новые друзья Джуди из Клуба любителей пленэра, половина секции деревянных духовых из оркестра, ее партнеры по спектаклям Гилберта и Салливана, Ромео Тод Фру, Мэри Басти и Джоан Джерри, они тоже мне снились и, к моему облегчению, явились целыми и невредимыми после пыток.
Они должны были забрать Джуди и увести на какие-то танцульки, и, пока они дожидались, когда она спустится, честный Тод Фру справился о здоровье Эдит («Рад, что вам лучше, миссис Блум, мне отец говорил, вы болеете»), потом о здоровье дедушки и бабушки Джуди («Пожилые люди, да после такого падения, им повезло, что они уцелели, миссис Блум»), потом о наших с Эдит планах на вечер («Вам, наверное, надоело сидеть в четырех стенах?»).
Тут по лестнице осторожно сошла ослепительная Джуди: мамины шпильки, черно-синее платье-футляр, родители Эдит прислали его аккурат к празднику взамен безнадежно испорченного платья для поездок в колледжи, — и над всем этим красовался гордо задранный нос без шишечки и без повязки. Оставались еще небольшие синяки и, если смотреть анфас, небольшая припухлость, но профиль был безупречен, а синеватую желтизну и белесые пятна, скрывавшиеся под повязкой, — со временем они потускнеют — Джуди замазала тональным кремом, румянами, оттенила тушью, карандашом для глаз и темно-красной помадой: половина содержимого косметички Эдит.
Тод Фру повернулся к Эдит:
— Она похожа на вас, миссис Блум. — А потом повернулся ко мне: — Она похожа на вашу жену.
— Я слышал, Тод. — Я сжал руку Джуди.
А Джуди ответила:
— Я похожа на мать? Господи Иисусе, очень надеюсь, что нет.
Эдит сникла.
Джуди была жестока. Нахальной жестокостью человека, добившегося своего. И она добилась этого самым справедливым образом — через страдание.
8
Холода — с такой погоды мы начали 1960-й. Мне хотелось лишь одного: сидеть перед пишущей машинкой в кабинете на восьми фунтах, набранных за каникулы, проверять экзаменационные работы и силиться поразмыслить о довоенном[79] дефиците и долгах. Но, к сожалению, я ожидал посетителя. Январь не располагает к общению.
В понедельник, четвертого числа, у Джуди возобновились занятия в школе; в Корбине новый семестр начался лишь в понедельник, восемнадцатого, а с ним начался и снегопад, во вторник усилился, и к среде намело полфута.
Чистить не имело смысла, разве только чтобы избавиться от головной боли, с которой я проснулся, поэтому я укутался и, начав от тротуара, врезался лопатой в снег, наступал на нее, зачерпывал и сваливал широкие полосы возле увядших клумб вдоль дорожки. Добравшись до крыльца, я с трудом переводил дух, изо рта у меня валил пар, а тротуар уже подернулся инеем; я шмыгнул в дом принять душ.
Когда я сошел вниз — лицо горело от лосьона после бритья, — напольные часы били полдень; я посмотрел в окно. Дорожка снова белым-бела.
Эдит на кухне явно точила на меня нож. Туго завязав лямки фартука, она строгала сыры и вырезала из яблок ломаных лебедей.
— На улице скверно. Может, он не приедет?
Эдит наготовила столько угощений, что я даже приуныл. Кто после Рождества выдержит еще хоть калорию? У кого не пропала охота к чему бы то ни было, даже к веселой болтовне? Уж не знаю, что и кому Эдит стремилась доказать: то ли она во что бы то ни стало решила изобразить примерную жену, то ли продемонстрировать необоснованность требований, будь то моих или моего факультета. Я увидел поднос с нарезанными овощами, изящные вазочки с ореховой карамелью и марципаном от амишей, а также студни из того диковинного скандинавского гастрономического шале на шоссе 394.
— «У преподавателей Корбина издавна принято звать в гости будущих коллег», — повторил я слова доктора Морса в надежде, что они станут нашей с Эдит шуткой, понятной двоим. — Или он сказал: «Принимать будущих коллег — давняя традиция корбинского гостеприимства»?
Эдит не улыбнулась.
— Знаешь, куда пригласили меня, когда я пришла на собеседование? В столовую колледжа.
Я хотел было взять какой-нибудь пузырчатый крекер, но Эдит обернулась, погрозила мне ножом, и я передумал.
Я уселся в гостиной с книжкой о том, как Джексон уничтожил национальный банк, но больше смотрел в окно, на белый лист газона. Стоило мне подумать, что надо бы пойти еще разок помахать лопатой, как на Эвергрин раздавался шум мотора и мне делалось дурно.
Я чувствовал себя, как Джуди в ожидании кавалера, разве что Джуди никогда не ждала у окна. Ей хватало гордости ждать у себя в комнате.
Эндрю Джексона принято считать убийцей индейцев, неотесанным деревенщиной, чьи дружки-дикари на его инаугурацию ворвались в столицу и разнесли Белый дом, испакостили грязными сапожищами всю камчу и заблевали штофные обои. Правда же в том, что Джексон задумал отделать заново президентский дворец и, не имея средств, позвал гостей, которые непременно учинили бы разгром, после чего в похмельном свете следующего утра поковылял в Конгресс с просьбой помочь убрать и купить новую мебель; мне эта уловка напомнила хитрость Джуди…
После того как виги осудили Джексона, но до того, как тот чокнутый англичанин попытался его убить, — вот где я отложил книгу… на странице вместо закладки лежала записка от Нетаньяху — единственная, какую он прислал мне перед визитом, рождественская открытка:
Ожидайте меня 20/1 к полудню. Доктор Морс дал мне адрес.
Ваш
Б. Нетаньяху
P. S. Прошу прощения за открытку.
Почерк мелкий, дата написана не просто задом наперед, а еще и через косую черту[80], как принято в Европе, где женщины отпускают волосы, расхаживают без исподнего, а дети курят и пьют вино.
По Эвергрин грохотала машина — грохотала медленно, прижимаясь к тротуару, чтобы лучше рассмотреть номера домов. Над нашей дверью висела бронзовая цифра 18, на почтовом ящике было написано «Блумы», столбик почтового ящика не был украшен, как на Северном полюсе… и на двери отсутствовал венок… Вот как надо было бы объяснять Нетаньяху дорогу: ищите один-единственный дом, не похожий на мастерскую Санта-Клауса.