Джорджетт Хейер – Арабелла (страница 9)

– Как у вас получается хоть что-то объяснять нашему отцу? – в отчаянии спросил Бертрам у своих сестер. – Ему ведь от объяснений становится только хуже, а потом он ляпнет что-нибудь душераздирающее, и ты чувствуешь себя последним чудовищем на свете!

– Да, я понимаю, – посочувствовала Арабелла. – Он так расстроен, потому что считает, что ты должен бояться его и не осмелился бы уйти без его разрешения. И конечно же, ему невозможно объяснить, что это не так.

– У тебя не получится ничего ему объяснить, потому что он просто тебя не поймет, – заметила София.

– Вот именно! – поддержал ее Бертрам. – Да и у тебя не получится! Глупо говорить ему, что я не спросил разрешения, так как знал, что он опечалится и скажет, что я, конечно же, должен решать сам, но задумался ли я, а стоит ли развлекаться, когда на носу экзамены… Да что я вам рассказываю, вы и так прекрасно знаете, что и как он говорит! В конце концов все сведется к тому, что мне не стоило уезжать! Ненавижу, когда мне читают морали!

– А кто любит? – удивилась София. – Но самое обидное в том, что стоит хотя бы одному из нас опечалить отца, как на него нападает состояние глубоко уныния. Он начинает думать, что все мы невоспитанные и испорченные дети, и виноват в этом он сам. Надеюсь, что он не запретит тебе ехать в Лондон, Белла, из-за этой дурацкой выходки Бертрама.

– Что за чушь! – презрительно воскликнул Бертрам. – С какой это стати отец запретит Арабелле ехать из-за меня?

Конечно же, заявление Софии казалось глупым… пока дети не увидели отца за обеденным столом. На его лице было меланхоличное выражение, и по всему было видно, что его не утешает веселый разговор детей. Когда Маргарет по глупой неосторожности спросила, какого цвета будут ленточки на втором бальном платье Арабеллы, священник сделал замечание, что среди всех его детей, пожалуй, один лишь Джеймс не отдался полностью ветрености и легкомыслию. И вообще, он почувствовал, что слабеет духом. Когда увидел, что одна лишь перспектива поездки в Лондон сделала всех его дочерей помешанными на моде, то спросил себя, а правильно ли он поступает, отпуская Арабеллу.

Если бы Арабелла хоть чуть-чуть задумалась над словами отца, то поняла бы, что он всего лишь играет на нервах. Но, как часто говорила мама, главным пороком Арабеллы была импульсивность, из-за которой Арабелла то и дело попадала в неприятные ситуации. На какое-то мгновение угроза, прозвучавшая в словах отца, лишила ее дара речи.

– Папа, вы несправедливы! И это очень плохо! – вдруг горячо воскликнула она.

Священник действительно не был жестоким родителем. Более того, некоторые считали, что он позволяет своим детям даже слишком много. Но подобные заявления были выше его терпения. На лице отца появилась спокойная строгость.

– Твои непростительные слова, Арабелла, – холодным как лед голосом сказал он, – твоя жестокость и отсутствие такта, а также то неуважение, что ты только что мне продемонстрировала, – все это ясно говорит о том, что тебя нельзя выводить в свет!

Под столом София ногой пнула Арабеллу по коленке, а с другого конца стола мама предостерегающе и осудительно посмотрела Арабелле в глаза. Щеки девушки залила краска, на глаза навернулись слезы…

– Я… я прошу у вас прощения, папа, – пробормотала она.

Отец не ответил. Мама прервала неловкое молчание, спокойно сказав Гарри, чтобы тот не ел так быстро, а потом начала обсуждать со священником какие-то дела прихода, будто бы ничего и не произошло.

– Ну и шум ты подняла! – воскликнул Гарри, когда дети пришли в туалетную комнату матери и рассказали все Бертраму, который обедал там, прямо на диване.

– У меня очень мрачное предчувствие! – трагичным голосом сказала Арабелла. – Он хочет запретить мне ехать.

– Чушь! Это всего лишь одна из его пустых угроз! Девчонки такие глупые!

– Стоит ли мне спуститься и просить его прощения? О нет, я не осмелюсь! Он заперся в своем кабинете! Что мне делать?

– Предоставь все маме, – зевнув, посоветовал Бертрам. – Она очень рассудительна и хорошо знает отца, так что в Лондон ты поедешь, не переживай.

– На твоем месте я бы сейчас к нему не пошла, – заметила София. – Ты сейчас настолько взволнована, что можешь сказать что-нибудь неподобающее или заревешь. Ты ведь знаешь, как папа не любит тех, кто не может обуздать свои чувства. Поговоришь с ним утром, после молитвы.

На том и порешили. Но позже, как Арабелла призналась Бертраму, все оказалось даже страшнее, чем она предполагала! Мама перестаралась. Не успела блудная дочь священника произнести и слова из своей тщательно отрепетированной извинительной речи, как отец сам взял ее за руку.

– Девочка моя, – сказал он с милой, задумчивой улыбкой на губах. – Ты должна простить своего отца. Я действительно вчера был несправедлив с тобой. Увы, хотя я и проповедую своим детям сдержанность, мне самому не помешало бы быть сдержанней.

– Бертрам, лучше бы он меня избил! – серьезно заявила Арабелла.

– Да уж, это точно, – содрогнувшись, согласился Бертрам. – Какой ужас! Я рад, что я в этот момент был наверху и не слушал этих слов. Когда он начинает винить себя, я чувствую себя прямо-таки дьяволом. И что ты ответила?

– Я и слова не могла из себя выдавить! Можешь себе представить, слезы лишили меня дара речи, а я боялась, что отец опечалится из-за того, что я не могу сдержать своих чувств. Но он не опечалился. Только вообрази: он обнял меня и, поцеловав, сказал, что я его дорогая, милая дочь, а ведь это вовсе не так, Бертрам!

– Ну, не стоит переживать по этому поводу, – прозаично порекомендовал брат. – Через пару дней он обо всем забудет. Самое главное, что подавленность отца прошла!

– Это точно. Но самое ужасное началось за завтраком. Папа говорил только о моей поездке! Как обычно, дразнил меня тем, какой легкомысленный образ жизни я буду вести в Лондоне, и попросил меня писать домой длинные-длинные письма и рассказывать обо всем, что со мной происходит, так как ему будет очень интересно, чем я занимаюсь!

– Не может быть! – в ужасе воскликнул Бертрам.

– Так и сказал! И все это очень добрым голосом, и он так печально смотрел на меня, что я готова была отказаться от поездки.

– Да уж, неудивительно!

– И в довершение всего – будто я и так не настрадалась, – всхлипнула Арабелла, судорожно ища свой платочек, – отец сказал, что я наверняка хочу носить в Лондоне что-нибудь красивое и он отдаст мне свою булавку с жемчужиной, которую носил в молодости. Он хочет, чтобы мне сделали из нее кольцо!

Услышав такое, Бертрам разинул рот от удивления.

– Все, решено! – заявил он, когда прошло оцепенение. – Сегодня я вниз не спущусь. Десять к одному, что если отец увидит меня сегодня, то он начнет винить в моей ветрености себя, и меня все-таки отправят служить в гусары или что-нибудь в этом духе, потому что наш отец не может вынести такое.

– Точно, не может! Я уверена, что мне в ближайшее время тоже не придется развлекаться.

Папа продолжал пребывать в настроении нежной снисходительности, и Арабелла чуть было не отказалась от задумки ехать в Лондон. От этого шага ее вовремя спасла мама, которая направила мысли Арабеллы по более жизнерадостному руслу. Однажды утром мама позвала дочь к себе и с улыбкой сказала:

– У меня есть кое-что для тебя, любовь моя. Думаю, тебе понравится.

На туалетном столике матери лежала шкатулка. Блеск бриллиантов ослепил Арабеллу.

– О-о-о! – выдохнула она.

– Мне их подарил отец, – вздохнув, проговорила миссис Тэллант. – Конечно же, вот уже несколько лет мне не выпадает случая надеть их. Кроме того, они мало подходят для жены священника. Но я приказала их почистить, и теперь хочу дать тебе поносить их, пока ты будешь в Лондоне. И еще я спросила отца, могу ли отдать тебе жемчужное ожерелье его матери. Он не возражает. Тебе прекрасно известно, что твоего отца блестящие камушки особо никогда не интересовали, но вот жемчуг он считает очень скромным и подходящим для женщины украшением. И все же, если леди Бридлингтон поведет тебя на светский прием – я просто уверена, что она обязательно поведет, – то украшения с брильянтами – это как раз то, что надо. Вот видишь, заколка в виде полумесяца, брошка и браслет. Ничего вычурного и вульгарного, папа не будет против. Но камни – чистой воды.

После такого просто невозможно было не развеселиться и не забыть об идее отказаться от поездки в Лондон. Между украшением шляпок, подшиванием платочков, вышиванием тапочек для дяди и вязанием нового кошелька для отца, а также выполнением своих обычных обязанностей по хозяйству у Арабеллы совсем не оставалось времени на мрачные мысли. Все шло как по маслу: из Хэрроугейта прибыли платья, гувернантка леди Катергем выразила огромное желание сопровождать Арабеллу в пути, сэр Джон предложил сделать Арабелле крюк в несколько километров и заехать на пару дней в Аркси к тете Эмме, где лошади смогут отдохнуть. У Бертрама срослась ключица, и даже Бетси выздоровела. Однако, когда карета дяди с надежно привязанными к ней чемоданами и дорожным несессером (который мама любезно одолжила дочери на время поездки) уже стояла перед домом священника, готовая принять путников, Арабелла вновь приуныла. Трудно сказать, что так расстроило девушку: объятия матери, благословение отца или взмах пухленькой ручки малыша Джека, но Арабелла чувствовала себя очень тоскливо. Когда Бертрам впихивал сестру в карету, по ее лицу текли слезы. Прошло довольно много времени, прежде чем она смогла успокоиться. Чрезмерное сочувствие компаньонки Арабеллы вкупе с естественной грустью женщины, которую обстоятельства вынуждают подыскивать себе новую работу, не особо-то успокоили Арабеллу. Девушка уткнулась в угол просторной кареты и горько заплакала.