Джордж Сондерс – Купание в пруду под дождем (страница 72)

Завтракал он на ходу, а обедать редко поспевал со всеми. Кухарка ругала его за то, что он не со всеми ходит, но все-таки жалела его и оставляла ему горячего и к обеду и к ужину. Особенно много работы бывало к праздникам и во время праздников. И Алеша радовался праздникам особенно потому, что на праздники ему давали на чай хоть и мало, собиралось копеек шестьдесят, но все-таки это были его деньги. Он мог истратить их, как хотел. Жалованья же своего он и в глаза не видал. Отец приезжал, брал у купца и только выговаривал Алешке, что он сапоги скоро растрепал.

Когда он собрал два рубля этих денег «начайных», то купил, по совету кухарки, красную вязаную куртку, и когда надел, то не мог уж свести губ от удовольствия.

Говорил Алеша мало, и когда говорил, то всегда отрывисто и коротко. И когда ему что приказывали сделать или спрашивали, может ли он сделать то и то, то он всегда без малейшего колебания говорил: «Это все можно», – и сейчас же бросался делать и делал.

Молитв он никаких не знал; как его мать учила, он забыл, а все-таки молился и утром и вечером – молился руками, крестясь.

Так прожил Алеша полтора года, и тут, во второй половине второго года, случилось с ним самое необыкновенное в его жизни событие. Событие это состояло в том, что он, к удивлению своему, узнал, что, кроме тех отношений между людьми, которые происходят от нужды друг в друге, есть еще отношения совсем особенные: не то чтобы нужно было человеку вычистить сапоги, или снести покупку, или запрячь лошадь, а то, что человек так, ни зачем нужен другому человеку, нужно ему послужить, его приласкать, и что он, Алеша, тот самый человек. Узнал он через кухарку Устинью. Устюша была сирота, молодая, такая же работящая, как и Алеша. Она стала жалеть Алешу, и Алеша в первый раз почувствовал, что он, сам он, не его услуги, а он сам нужен другому человеку. Когда мать жалела его, он не замечал этого, ему казалось, что это так и должно быть, что это все равно, как он сам себя жалеет. Но тут вдруг он увидал, что Устинья совсем чужая, а жалеет его, оставляет ему в горшке каши с маслом и, когда он ест, подпершись подбородком на засученную руку, смотрит на него. И он взглянет на нее, и она засмеется, и он засмеется.

Это было так ново и странно, что сначала испугало Алешу. Он почувствовал, что это помешает ему служить, как он служил. Но все-таки он был рад и, когда смотрел свои штаны, заштопанные Устиньей, покачивал головой и улыбался. Часто за работой или на ходу он вспоминал Устинью и говорил: «Ай да Устинья!» Устинья помогала ему, где могла, и он помогал ей. Она рассказала ему свою судьбу, как она осиротела, как ее тетка взяла, как отдали в город, как купеческий сын ее на глупость подговаривал и как она его осадила. Она любила говорить, а ему приятно было ее слушать. Он слыхал, что в городах часто бывает: какие мужики в работниках – женятся на кухарках. И один раз она спросила его, скоро ли его женят. Он сказал, что не знает и что ему неохота в деревне брать.

– Что ж, кого приглядел? – сказала она.

– Да я бы тебя взял. Пойдешь, что ли?

– Вишь, горшок, горшок, а как изловчился сказать, – сказала она, ударив его ручником по спине. – Отчего же не пойти?

На Масленице старик приехал в город за деньгами. Купцова жена узнала, что Алексей задумал жениться на Устинье, и ей не понравилось это. «Забеременеет, с ребенком куда она годится». Она сказала мужу.

Хозяин отдал деньги Алексееву отцу.

– Что ж, хорошо живет мой-то? – сказал мужик. – Я говорил – безответный.

– Безответный-то безответный, да глупости задумал. Жениться вздумал на кухарке. А я женатых держать не стану. Нам это не подходяще.

– Дурак, дурак, а что вздумал, – сказал отец. – Ты не думай. Я прикажу ему, чтоб он это бросил.

Придя в кухню, отец сел, дожидаясь сына, за стол. Алеша бегал по делам и, запыхавшись, вернулся.

– Я думал, ты путный. А ты что задумал? – сказал отец.

– Да я ничего.

– Как ничего. Жениться захотел. Я женю, когда время подойдет, и женю на ком надо, а не на шлюхе городской.

Отец много говорил. Алеша стоял и вздыхал. Когда отец кончил, Алеша улыбнулся.

– Что ж, это и оставить можно.

– То-то.

Когда отец ушел и он остался один с Устиньей, он сказал ей (она стояла за дверью и слушала, когда отец говорил с сыном):

– Дело наше не того, не вышло. Слышала? Рассерчал, не велит.

Она заплакала молча в фартук.

Алеша щелкнул языком.

– Как не послушаешь-то. Видно, бросать надо.

Вечером, когда купчиха позвала его закрыть ставни, она сказала ему:

– Что ж, послушал отца, бросил глупости свои?

– Видно, что бросил, – сказала Алеша, засмеялся и тут же заплакал.

С тех пор Алеша не говорил больше с Устиньей об женитьбе и жил по-старому.

Потом приказчик послал его счищать снег с крыши. Он полез на крышу, счистил весь, стал отдирать примерзлый снег у желобов, ноги покатились, и он упал с лопатой. На беду упал он не в снег, а на крытый железом выход. Устинья подбежала к нему и хозяйская дочь.

– Ушибся, Алеша?

– Вот еще, ушибся. Ничево.

Он хотел встать, но не мог и стал улыбаться. Его снесли в дворницкую. Пришел фельдшер. Осмотрел его и спросил, где больно.

– Больно везде, да это ничево. Только что хозяин обидится. Надо батюшке послать слух.

Пролежал Алеша двое суток, на третьи послали за попом.

– Что же, али помирать будешь? – спросила Устинья.

– А то что ж? Разве всё и жить будем? Когда-нибудь надо, – быстро, как всегда, проговорил Алеша. – Спасибо, Устюша, что жалела меня. Вот оно и лучше, что не велели жениться, а то бы ни к чему было. Теперь все по-хорошему.

Молился он с попом только руками и сердцем. А в сердце у него было то, что как здесь хорошо, коли слушаешь и не обижаешь, так и там хорошо будет.

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся.

Удивился чему-то, потянулся и помер.

Мудрость недосказанного

Соображения о рассказе «Алеша Горшок»

Персонаж начинается с имени собственного – фигурка из палочек и кружочков, которую мы наделяем характеристиками. Из первого же слова этого рассказа мы узнаем, что есть человек по имени Алешка. Затем он спотыкается и падает, разбивает горшок. За это его бьет мать и дразнят другие мальчишки – дают прозвище «Горшок».

Начинает возникать мальчишка.

Далее – он «худощавый», «лопоухий», нос у него «большой» («нос, как кобель на бугре» – или, в переводе Сэма Э. Кармэка, «нос, как тыква на шесте» [81]). Так или иначе, такой нос сам себе никто б не выбрал, но нам Алешка, бедолага, с таким носом нравится. Нет у него таланта к учебе, да и времени на школу нет. Он трудяга, из самых прилежных в литературе: помогает отцу «сызмальства», пастухом с шести лет, за плугом с двенадцати.

Во втором абзаце фигурка из палочек обрастает плотью: тощий пацан с большим носом, вроде бы изгой. Мы могли б вообразить кого-то, кто тоже подвергается нападкам, с виду несуразен, но работящ – и при этом зловредный до чертиков. Но не таков Алешка: «Всегда он был весел». Затем Толстой рассказывает нам, в чем именно состоит то веселое настроение (из всех возможных веселостей какая бывает у Алеши?): когда другие мальчишки смеются над ним, Алешка либо помалкивает, либо смеется вместе с ними; когда на него орет отец, Алешка молчит и слушает. Это очень особый ребенок, не похожий на других – на тех, кто дает сдачи, когда его дразнят, или корчит рожи за спиной у отца, когда тот орет на сына. Алешка же, когда отец умолкает, улыбается и вновь берется за работу.

Подобно Оленьке в «Душечке», Алеша поначалу может показаться своего рода карикатурой, если употребить это слово без уничижительного оттенка. Из того, как нам представляют Алешу, все усложнения удалены, изведены вплоть до одной-единственной черты. В этом рассказе, простом как сказочка, эта черта – жизнерадостная покорность.

И мы его за это любим. Рассказ уже сообщает нам: «Есть в этом мире люди, чья жизнь от начала и до конца – беспросветная маета. Как вообще живет такой человек?» Алеша воплощает собой жизненную позицию, какую занимаем и мы время от времени: «Раз уж придется это пережить, постараюсь быть счастливым». Вполне пригодная позиция. Вообразите себя на каком-нибудь школьном мероприятии, но стулья не расставлены. И тут появляется малыш с большим носом. «Я помогу!» – говорит он и принимается за дело, энергичный, улыбчивый и проворный. В углу киснет его дружок-гот, делает вид, будто разговаривает по телефону. Кто понравится вам больше? Кто прожил этот миг лучше?

Теперь, когда наша фигурка из палочек наделена определяющим атрибутом, рассказ берется проверять этот атрибут на достоверность. «Однажды неунывающий покорный мальчик отправился в большой мир». В конце первой страницы именно это с Алешей и происходит: он оказывается в доме у купца, кому, по сути, отец Алеши сдал сына напрокат.

Алешку продолжают обижать. Для своего нового начальника не человек он, а «сопляк». Заступается ли отец за него? Ну, в некотором роде, однако в тех же выражениях можно было б нахваливать лошадь на продажу: «Он только на вид как плетень. А то он жилист». Семье купца Алешка тоже не нравится – «мужиковат», как есть крестьянин.

В любом рассказе всякий атрибут обязан пройти испытание. (Оленька в «Душечке» – женщина одного мужчины, бескомпромиссно; этот мужчина умирает. Василий Андреич в «Хозяине и работнике» высокомерен; он попадает в буран, и буран смиряет его.) Прием, какой оказывает родная семья Алеше, – вступительное испытание. Как Алешка справляется с ним? Продолжает делать то, что делал всегда: бодро трудиться с полной самоотдачей. Он не огрызается, все делает безотлагательно и «охотно», без устали. Полезен ли такой подход? Да. Алешка становится незаменим в хозяйстве. Благодарны ли хозяева? Не очень-то. Нагружают работой еще больше. Алешка «бегал, устраивал, и смотрел, и не забывал, и все успевал, и все улыбался». Итак, видим повторение первого звена рассказа, но ставки чуть выше. Даже здесь, на сцене попросторнее, в купеческом доме побогаче, Алешкин подход годится для жизни. Дома он тяжко трудился, улыбался, и его «наградили» вот этой службой. Теперь он применяет тот же метод – «трудись-и-улыбайся». Наградят ли его и здесь?