Джордж Сондерс – Купание в пруду под дождем (страница 73)

Того и гляди наградят – любовью Устиньи.

Но сперва, в конце стр. 2, новая напасть: разваливаются Алешины сапоги.

И тут мы узнаем о нем кое-что еще. (Рассказ, заметим, по-своему – неброско – с каждым абзацем добавлял нам сведений об Алеше.) Когда сапоги у него снашиваются и он получает новую пару, его тревожит, что отец рассердится: купец вычел цену сапог из Алешиного жалованья. Впервые в этом рассказе у нас возникает намек на вопрос: «Может ли у Алешиной жизнерадостной покорности быть оборотная сторона? Не чересчур ли он покорен?» То есть наше чувство справедливости подсказывает нам, что Алешкой злоупотребляют, а его чувство справедливости этого ему не подсказывает. Мы от Алешки чуточку отстраняемся. То, что казалось нам положительной чертой, теперь вызывает некоторые сомнения.

У него нет желаний – лишь самые кроткие. Он любит праздники, потому что в праздники ему достается чаевых (зарплату забирает отец). С чаевых Алеше удается купить «красную вязаную куртку», отчего делается он счастлив – так счастлив, что «не мог уж свести губ от удовольствия» (или, как в переводе Кармэка: «был так удивлен и доволен, что стоял посреди кухни раззявившись» [82]).

Итак, Алеша при всей своей скромности способен быть счастливым, и такая нужда в нем есть, а поскольку этот шедевр чрезвычайно экономичен, Алешину способность, раз уж ее ввели, автору предстоит непременно задействовать.

Вскоре «случилось с ним самое необыкновенное в его жизни событие». Что же это за событие?

Событие это состояло в том, что он, к удивлению своему, узнал, что, кроме тех отношений между людьми, которые происходят от нужды друг в друге, есть еще отношения совсем особенные: не то чтобы нужно было человеку вычистить сапоги, или снести покупку, или запрячь лошадь, а то, что человек так, ни зачем нужен другому человеку, нужно ему послужить, его приласкать, и что он, Алеша, тот самый человек.

This something was that he found out, to his amazement, that besides those connections between people based on someone needing something from somebody else, there are also very special connections: not a person having to clean boots or take a parcel somewhere or harness up a horse, but a person who was in no real way necessary to another person could still be needed by that person, and caressed, and that he, Alyosha, was just such a person.

Сравните этот перевод Клэренса Брауна с версией Кармэка:

This experience was his sudden discovery, to his complete amazement, that besides those relationships between people that arise from the need that one may have for another, there also exist other relationships that are completely different: not a relationship that a person has with another because that other is needed to clean boots, or run errands or to harness horses; but a relationship that a person has with another who is in no way necessary to him, simply because that other one wants to serve him and to be loving to him. And he discovered that he, Alyosha, was just such a person.

У Пивиэра и Волохонской – вот так:

This event consisted in his learning, to his own amazement, that besides the relations between people that come from their need of each other, there are also quite special relations: not that a person needs to have his boots polished, or a purchase delivered, or a horse harnessed, but that a person just needs another person for no reason, so as to do something for him, to be nice to him, and that he, Alyosha, was that very person.

При желании можно выделить пару минут, чтобы сравнить эти три версии, – прочувствовать расстояние, какое бывает между хорошими переводами, и то, в какой мере выбором на уровне отдельной фразы создается мир рассказа. (В этих переводах возникают три разные Устиньи: одной «нужно ему послужить, его приласкать», вторая «желает ему служить и обходиться с ним полюбовно», а третьей он нужен, чтоб «делать для него что-нибудь и обращаться с ним по-доброму» [83].)

Но этот абзац, возможно, особенно требователен. О его переводе Браун говорил так: «Когда Алеша впервые узнает о существовании бескорыстного участия, простого человеческого тепла, эта мысль столь ошарашивает его, что синтаксис у Толстого комкается до мешанины; это образ Алешиного ума, на ощупь постигающего это новое понятие. Большинство переводчиков портят Толстого, подавая этот рассказ в стиле, подходящем для гостиных в “Войне и мире”. Я попытался дать текст сниженным, простым и даже аграмматичным, как в оригинале» [84].

Рассказ написан от косвенного третьего лица, и рассказчик у нас тут по-прежнему Толстой, однако по краям проступает Алешино сознание. Зачем Толстой написал это вот так? Чтобы получилось правдивее. Алеша пробирается к новой истине, и инструмент у него есть лишь один – его собственный ограниченный язык.

Невелика разница между тем, что Толстой делает здесь с голосом Алеши, и тем, что Вулф вскоре проделает в романе «На маяк» (и Джойс в «Улиссе», и Фолкнер в «Шуме и ярости»). Толстой достиг того понимания, каким пронизан далее модернизм: человек и его язык неразделимы. (Желаете знать мою правду – дайте мне выразить ее моими словами, в естественных для меня манере и синтаксисе.)

Итак, Алеша влюбляется в Устинью, а та дарит ему понимание, что он не сводится к производимой им полезной работе; даже если человеку не надо, чтоб ты выполнил какую-нибудь задачу, этому человеку все равно можешь быть нужен ты сам. Ты можешь нравиться, твое общество может быть приятным, с тобой могут обращаться по-доброму. Для Алеши это радикальная мысль – никто, кроме его матери, никогда не дарил ему подобных переживаний. Рад ли он? Ну да, но вместе с тем: «Это было так ново и странно, что сначала испугало Алешу». В диалоге в конце стр. 4 Алеша делает предложение Устинье. В ознаменование этого события Устинья (1)«легонько тыкает его в спину» или (2), у Кармэка, принимает предложение в соответствии с русским ритуалом – «игриво лупит его поварешкой по спине» [85]. (Один мой русский друг заверил меня, что никакой поварешки там нету; Устинья, как у Пивиэра и Волохонской, принимает предложение, «ударив его ручником по спине».)

Радость их быстротечна; Алешин отец пресекает затею на корню, и едва ли не самое обидное во всем рассказе то, что когда отец называет Устинью «городской шлюхой», она стоит за дверью и все это слышит – в том числе и то, что Алеша не вступается за нее.

«Дело наше не того, не вышло. Слышала? Рассерчал, не велит», – вот так безропотно докладывает ей Алеша.

Устинья плачет. Алеша не утешает ее и не обещает, что обратится к отцу и попросит еще раз, а только «щелкнул языком». Тем самым предложил ей не брать в голову.

«Как не послушаешь-то» отца, считает Алеша.

Тут современный читатель смотрит на Алешу разочарованно. Алеша кажется слабым и ущербным. Его вроде бы положительная черта кажется теперь недостатком. В его жизнерадостной покорности видна теперь привычная безучастность? Свидетельство не кротости, а ограниченного воображения? Коленный рефлекс на любую власть? Некая рабоче-крестьянская ретирада?

В тот вечер с ним заговаривает купчиха: «Бросил глупости свои», Алеша?

«Видно, что бросил», – отвечает он в переводе Брауна.

«Да. Конечно, бросил», – говорит у Кармэка.

«Вроде да» [86], – у Пивиэра и Волохонской.

Затем он пытается быть таким же, каким и всегда (жизнерадостным). В двух переводах он «засмеялся». В одном «улыбнулся». Но затем – во всех трех – его бодрость ему отказывает, и он разражается слезами.

То есть он «тут же заплакал» (Браун), «немедля принялся плакать» (Кармэк) или «сразу же заплакал» (Пивиэр и Волохонская) [87].

Откликнись Алеша на слова купчихи так же, как и прежде («“Видно, что бросил”, – сказал с улыбкой Алеша и выскочил из комнаты, потому что впереди было еще навалом работы»), нам бы это показалось повтором, неудавшейся попыткой нагнетания: Алеша продолжает поступать как всегда.

Но то, что он расплакался, сузило тропу рассказа. Алеша, на самом-то деле, чувствует, до чего несправедливо отец обошелся с ним, осознает, что не смог отстоять Устинью. Алеша – не дурачок без всяких чувств, не человек без желаний и эго. Желания у него есть, он способен любить, и его можно обидеть.

Мы оказываемся на новой территории. Алеша – тоже. Впервые в его жизни его покорная жизнерадостность обернулась ему боком, и он это понимает.

Мы ждем узнать, что Алеша предпримет.

Ну, согласно рассказываемому, ничего: «С тех пор Алеша <…> жил по-старому». Мы сомневаемся в том, что это правда. Надеемся, что это не так. Более того, мы знаем, что это не так. Если что-то довело скромного слугу до слез при хозяйке дома, такое само по себе не развеется. Можно отрицать это или подавлять, но оно не исчезнет. Пусть Алеша вроде бы и продолжает жить как прежде, внутри у него самого что-то поменялось.

Несправедливость привела к тому, что внутри рассказа свернулась некая пружина, и теперь мы томимся и ждем, когда она распрямится.

До конца рассказа меньше страницы. Обратите внимание: он устремляется вперед, а мы пристально высматриваем ответ на вопрос, к которому рассказ подвел нас: «Что Алеша собирается поделать с этой несправедливостью?» (Или: «К чему приведет пережитая Алешей несправедливость?»)