Джордж Сондерс – Купание в пруду под дождем (страница 74)

Давайте осмыслим возможности. Вариант дальнейшего развития: Алеша возвращается к жизни и с виду «живет по-старому», но озлобляется изнутри. Затем озлобление берет свое: он, допустим, огрызается на купеческую дочку, его увольняют, он запивает. Возможен и такой вариант: его озлобленность подталкивает его поговорить наконец с отцом. Или ничего не предпринимает он из своей озлобленности, и она в конце концов развеивается до обыденного. Согласимся, не самый зрелищный вариант, но вероятный, и в жизни такое у людей случается постоянно, и вроде бы на это же обречен и Алеша.

Но Толстой поступает ловко: скидывает Алешу с крыши. Все психические последствия расстроенной помолвки проявляются со всею силой в сжатых временны́х рамках. Этой энергии Алешиного разочарования проявиться теперь можно лишь в последних строках последней страницы.

«Алеша Горшок» наследует гоголевскому шедевру «Шинель», в котором бедный и робкий чиновник мечтает о новой шинели на зиму. В обеих историях ничтожный человек ненадолго оживает: Алеша – в своих чувствах к Устинье, Акакий Акакиевич – приобретя новую шинель и затем с несвойственным ему жизнелюбием облачаясь в нее на званый вечер. Оба сурово наказаны за такую гордыню – за то, что посмели счесть себя полноценными людьми. Алеша падает с той крыши. Шинель у Акакия Акакиевича отнимают по дороге со званого вечера, а когда он пытается ее себе вернуть, некий бюрократ («значительное лицо»), к которому он обращается за помощью, напускается на него так грубо, что Акакий Акакиевич умирает, по сути, от потрясения.

Ограбление Акакия Акакиевича воспринимается как естественное продолжение целой жизни мелких унижений. У Алешиного падения с крыши нет как таковых причин. «Ноги покатились, и он упал с лопатой». Он гибнет чисто случайно, в том же смысле на него могло упасть дерево. (Или нет? Мне всегда кажется, что это падение – своего рода самоубийство вгорячах, не намеренное, однако так или иначе связанное с отцовым поступком, такое бессознательно выделывает тело, когда, например, мы рассеянны и делаемся неуклюжи. Отец повелевает им, запер его в состояние вечного подростка, и Алеша, оглядывая заледенелую плоскость как продолжение всей своей жизни, подсознательно решает покинуть ее.)

В любом случае падением приближен миг, когда мы получим ответ на свой вопрос («Что Алеша собирается поделать с этой несправедливостью?»).

Алеша умирает не потому, что упал с крыши, а потому что Толстой на этом позднем этапе в своем творчестве понимает, что именно это мы и стремимся узнать, и берется дать нам ответ как можно быстрее.

Алеша лежит на снегу, Устинья спрашивает, не ушибся ли он. Очевидно, ушибся: упал так крепко, что и встать неспособен. Через несколько дней он умрет – скорее всего, от внутреннего кровотечения. Ему больно, признаёт он: «Вот еще, ушибся, – но добавляет: – Ничево». Пытается подняться, не может. Его отклик? Он улыбнулся. Или, вернее, «стал улыбаться» (у Кармэка «лишь улыбнулся» [88]). Почему он улыбается? Бессмысленный ли это автоматический отклик на тяготы, выученный много лет назад? Подавление? Попытка успокоить Устинью? Или же так хорош, так прост Алеша, что даже теперь действительно счастлив и улыбается искренне?

В «Шинели» свернутая в пружину ярость Акакия Акакиевича отыскивает выход: он делается призраком и преследует чиновника, обошедшегося с ним неуважительно. Здесь, в самом конце «Алеши Горшка», мы, возможно, задумаемся: а есть ли вообще в Алеше хоть какая-то пружина ярости?

Курт Воннегут говаривал, что величие «Гамлета» отчасти в том, что мы не знаем, как понимать призрака Гамлетова отца: всамделишный он или же существует только у Гамлета в уме? От этого каждый миг пьесы проникнут неоднозначностью. Если призрак воображаемый, Гамлет зря убивает своего дядю. Если же призрак настоящий, убийство необходимо. В этой двусмысленности заключена сила Шекспировой трагедии.

Здесь происходит нечто похожее. Мы наблюдаем, как Алеша в любых обстоятельствах сохраняет жизнерадостную покорность, даже теперь, когда лежит смертельно изувеченный в снегу. Не знаем же мы того, как ему это удается. Чувствует ли он все то же, что чувствовали б мы в подобном положении, но сознательно подавляет? В прошлом, когда Алеша уставал, или у него болели ноги, или он завершал очередную трудную задачу, не получая никакой благодарности, а на него сверху наваливали еще больше, замечал ли он все это? Хоть на миг возникала ли внутри жалоба? Или нет? Это же два разных человека (тот, кто иногда бессловесно жалуется, и тот, кто не жалуется совсем).

Который из них Алеша?

Он лежит в постели два дня, а на третий зовут попа.

«Что же, али помирать будешь?» – спрашивает Устинья. (Еще один мой русский друг переводит эту фразу так: «What now, are you gonna die or something?»)

«Никто не живет вечно, – говорит Алеша, – всем рано или поздно придется уйти». Словно не может Алеша позволить себе ни печали, ни страха. Или, если ему грустно или страшно, не может позволить себе быть в этом честным. Он благодарит Устинью за то, что «жалела» его («feeling sorry» у Кармэка, «pitying» у Пивиэра и Волохонской), и подытоживает: хорошо, что не женились, «а то бы ни к чему было. Теперь всё по-хорошему».

Что – «всё»? – задаемся мы вопросом. «По-хорошему» ли всё? Не могла ли женитьба изменить дальнейшее? Не слишком ли торопится Алеша с этой своей положительной оценкой?

Далее остается всего три коротких абзаца, и мы ждем, чтобы Алеша признал пережитую несправедливость (венец славы для жизни, исполненной подобными несправедливостями). (Я лично хотел бы, чтобы Алеша сел на кровати, выдал по полной программе своему папаше, извинился перед Устиньей и призвал священника, чтоб обвенчал их тотчас, перед купцом и всей его паршивой привередливой семейкой.) Каждая единица текста, ожидающая нас впереди, – потенциально место, где Алеша мог бы отстоять свои права.

Нам еще раз напоследок показывают перед Алешиной смертью его ум.

Есть ли в нем протест?

Нет.

«А в сердце у него было то, что как здесь хорошо, коли слушаешь и не обижаешь, так и там хорошо будет».

Браун:

In his heart was the thought that if it’s good down here when you do what they tell you and don’t hurt anybody, then it’ll be good up there too.

Кармэк:

And in his heart he felt that if he was good here, if he obeyed and did not offend, then there all would be well.

Пивиэр и Волохонская:

And in his heart was this: that, as it is good here, provided you obey and do not hurt anyone, so it will be good there.

(Один мой русский друг предложил вот такой дословный перевод: «And in his heart he had that, like it is good here if you obey and don’t offend, it will be good there as well».)

Судя по всему, в том, как жил, Алеша по-прежнему не видит ничего неправильного. Так же, как взял с собою свою кротость из отчего дома в дом купца, собирается он с той же кротостью войти в дальнейшее – то есть, как он надеется, в жизнь вечную.

И уходит.

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся.

Удивился чему-то, потянулся и помер.

Есть ли что-то, указывающее на хоть какое-то осознание в Алеше? Мой взгляд цепляют «все чему-то удивлялся» и «удивился чему-то».

Чему же он удивлялся и удивился?

В переводе Брауна, на который мы опираемся здесь, вроде бы говорится, что Алеша, удивленный чем-то, затем ошарашен; то есть он чем-то ошарашен в своем непреходящем изумлении [89]. Отзвук того же есть и в других переводах.

Кармэк:

He said little. He only asked for something to drink and smiled wonderingly. Then he seemed surprised at something, and stretched out and died.

Пивиэр и Волохонская:

He spoke little. Only asked to drink and kept being surprised at something.

He got surprised at something, stretched out, and died.

То есть в этих переводах он удивляется последовательно по двум разным поводам.

Один мой бывший ученик, свободно владеющий русским, и его жена – носительница языка, а также некий русский поэт, к которому они обратились за советом, а также преподаватель русского языка у моего ученика, лингвист, – все они сошлись на том, что для перевода это место коварное. «Просил пить» и «удивлялся» из предпоследней строки, говорят они, следует понимать как происходившее неоднократно в течение некоторого времени; Алеша не разок просит попить – и удивляется не чему-то одному за то же самое время, а многому. А затем, в последней строке, что-то из того многого вдруг выделяется и изумляет его сильнее всего прочего. (По словам моего бывшего ученика, Алеша «удивлен не раз и даже не два, похоже, а много раз, а затем еще раз – последний».)

Вот какую коллективную версию последних двух строк предложили мне мой бывший ученик, его жена, поэт и лингвист:

He was only asking for something to drink and was being periodically surprised by things.

One of those things surprised him, he stretched out and died.

Мы ждали и продолжаем ждать, чтобы Алеша сместился из своей позиции полного непротивления.

И вот тут, кажется, это могло б произойти.

Итак, вопрос: что же это последнее, удивившее Алешу?

Много лет я преподавал этот рассказ так: «Алешу в эти последние мгновения поражает внезапное осознание, что жил он слишком покорно. Надо было постоять за себя и за Устинью. Толстой не говорит этого впрямую, но рассказ этот – шедевр недосказанности, и (движимые сильной эмоцией, которая возникла, когда расстроилась помолвка, и все еще свежа у нас в памяти, поскольку произошло это всего страницу назад) мы складываем два и два и понимаем, что Алеша, покидая этот мир, видит все так, как мы с вами: он бы мог быть любимым, мог быть полноценным человеком».