Джордж Сондерс – Купание в пруду под дождем (страница 71)

Верно.

Мы действительно знаем.

Или: мы знаем за себя – сейчас. Завтра все может быть иначе. А потому сегодня мы смело меняем то-се (или оставляем как есть). И красота здесь в том, что мы пройдем этим путем и завтра, и послезавтра, и далее, и вновь прочтем эту фразу, и оставим ее в покое или же вновь изменим – или даже вернем к тому виду, какой она была в самом начале.

Мы проделываем это раз за разом, пока не достигнем решения, – и поймем, что мы его достигли, когда это конкретное место в тексте перестанет меняться.

Итак, то, что мы именуем «более высокоорганизованной системой», – результат, который копится в ходе вновь и вновь повторяющегося выбора на уровне отдельных строк, в ходе тысяч редакторских микрорешений. (Помните ту квартиру, которую я вам предоставил в Нью-Йорке, после тех двух лет точечных покупок и предпочитаемых вами замен в убранстве? Вот вам высокоорганизованная система.)

Скажем, ваш рассказ начинается вот с такого пассажа: «Солнце лилось в окно с такой силой, что Энн, лежа в постели, почувствовала его запястьем, когда потянулась за телефоном. Рань какая. Кто это мог звонить так рано? Снаружи проехал то ли грузовик, то ли автобус».

Ну, здесь есть над чем поработать, – но как именно? Чем вас царапает этот абзац? Что нравится? Давайте вычурно именовать вашу систему предпочтений «принципом редактирования». Итак, приступим. Применим ваш принцип редактирования. Все, что вам необходимо знать о себе как о писателе, вы узнаете из того, что вам захочется поделать с этим фрагментом прозы.

Мне хочется сразу взять быка за рога: «Господи. Кто ж звонит в такую рань?» – вот как мог бы начинаться мой рассказ. Согласно моему принципу редактирования сияющее солнце и грузовик/автобус неважны, поскольку солнце загромождает фразу, в которой размещается (лиясь «с силой»), а грузовик или автобус – шаблонная особенность любой городской уличной сцены (моя первая реакция: «Бэ-э, кыш из моего рассказа»). Итак, мой принцип редактирования подсказывает мне избегать льющегося в окно солнца и выкинуть грузовик / автобус. Однако другому писателю могло б и понравиться, как у него умозрительно сочетаются «солнце в окне» и «человек в постели». Может, захотелось бы спрямить фразу вот так: «Солнце лилось в окно к Мэри, падало ей на руку, едва ли не обжигая». Кому-то захотелось бы сделать такое: «Снаружи – грузовик или автобус. Во сне Мэри казалось, что грузовик или автобус – это Грег, но зазвонивший телефон разбудил ее, и она, выныривая из сна, осознала: нет, Грег – не грузовик и не автобус, и он все еще в Далласе…» Или как-то еще. Короче говоря, если вы начинаете с жалкого клочка прозы и затем принимаетесь (опять-таки вычурно технически выражаясь) «энергетически возиться с ним» в полном соответствии с собственными вкусами (без всяких оправданий или рационализаций), этот клочок прозы станет все более и более высокоорганизованной системой. Вот просто станет, и всё. И в нем будет что-то от вас. Будет, потенциально, много чего вашего – только вашего и больше ничьего. Она, эта система, как ни крути, организована по вашему вкусу. Может, вы цените скорость и ясность, а может, противитесь скорости и вам нравится сбавлять темп. Может, «ясность» кажется вам излишним упрощением. Все это я говорю к тому, что важен не оттенок вашего вкуса, а пыл, с каким вы подключаете свой вкус, чтобы он придал получающемуся произведению искусства высокой организованности.

Возможно, вы знаете, как выглядит студийный микшерский пульт с многочисленными регуляторами. Рассказ можно мыслить как такой вот микшерский пульт, только с тысячами регуляторов – тысячами точек принятия решений.

Допустим, в рассказе Майку нужно занять денег на операцию сына, и он обращается к своему отцу. Возникает регулятор «Отношения Майка с его отцом». Если они очень близки, получится один рассказ; если они двадцать лет не разговаривали – другой. Писателю предстоит выбрать, куда сдвинуть регулятор. «Сам отец Майка» – еще один регулятор. Отец Майка может быть состоятельным и щедрым – или состоятельным и прижимистым (или бедным и прижимистым – или бедным и щедрым).

В рамках этой модели можно сказать, что у писателя есть два дела: создать регулятор (нащупать точку, в которой Майк задумывает обратиться к отцу и оставить эту точку в тексте), а затем этот регулятор выставить. Писателю предстоит решить, какую из бесчисленного множества версий Майкова отца он желает видеть у себя в рассказе.

И тут позвольте мне слегка подправить метафору. Тот микшерский пульт придуман не для того, чтобы записывать музыку, а чтобы затопить комнату чудесным, насыщенным светом. Каждый сдвиг любого из тысяч регуляторов утонченно меняет качество и силу света. В безупречном рассказе каждый регулятор выставлен именно так, как надо, – ни ярче, ни прекрасней некуда.

В этой модели редактирование – вычитка за вычиткой, микроподвижки существующих регуляторов и введение новых, по необходимости (может, есть своя роль и у Майковой мамы?). Всякий раз сдвигая один из регуляторов на долю дюйма, вы понемножку добавляете всей системе организованности и себя самого, а свет в комнате делается все прекраснее. (Ну, то есть это верно только при хороших решениях. Но поскольку решать нам предстоит еще не раз, мы исходим из того, что в конце концов все наши решения окажутся хорошими.)

Я люблю то, что люблю я, вы – то, что любо вам, а как раз в искусстве вновь и вновь любить то, что нам любо, не просто позволительно: это сущностный навык. С каким пылом способны вы любить то, что любите? Как долго готовы трудиться над чем-то, чтобы все в нем пропиталось вашим бескомпромиссным предпочтением?

Избирательность, избирательность – это все, что у нас есть.

Алеша Горшок

Лев  Николаевич Толстой

1905

Алеша Горшок

Алешка был меньшой брат. Прозвали его Горшком за то, что мать послала его снести горшок молока дьяконице, а он споткнулся и разбил горшок. Мать побила его, а ребята стали дразнить его «Горшком». Алешка Горшок – так и пошло ему прозвище.

Алешка был малый худощавый, лопоухий (уши торчали, как крылья), и нос был большой. Ребята дразнили: «У Алешки нос, как кобель на бугре». В деревне была школа, но грамота не далась Алеше, да и некогда было учиться. Старший брат жил у купца в городе, и Алешка сызмальства стал помогать отцу. Ему было шесть лет, уж он с девчонкой-сестрой овец и корову стерег на выгоне, а еще подрос, стал лошадей стеречь и в денном и в ночном. С двенадцати лет уж он пахал и возил. Силы не было, а ухватка была. Всегда он был весел. Ребята смеялись над ним; он молчал либо смеялся. Если отец ругал, он молчал и слушал. И как только переставали его ругать, он улыбался и брался за то дело, которое было перед ним.

Алеше было девятнадцать лет, когда брата его взяли в солдаты. И отец поставил Алешу на место брата к купцу в дворники. Алеше дали сапоги братнины старые, шапку отцовскую и поддевку и повезли в город. Алеша не мог нарадоваться на свою одежду, но купец остался недоволен видом Алеши.

– Я думал, и точно человека заместо Семена поставишь, – сказал купец, оглянув Алешу. – А ты мне какого сопляка привел. На что он годится?

– Он все может – и запрячь, и съездить куда, и работать лютой; он только на вид как плетень. А то он жилист.

– Ну уж, видно, погляжу.

– А пуще всего – безответный. Работать завистливый.

– Что с тобой делать. Оставь.

И Алеша стал жить у купца.

Семья у купца была небольшая: хозяйка, старуха мать, старший сын женатый, простого воспитания, с отцом в деле был, и другой сын – ученый, кончил в гимназии и был в университете, да оттуда выгнали, и он жил дома, да еще дочь – девушка гимназистка.

Сначала Алешка не понравился – очень уж он был мужиковат, и одет плохо, и обхожденья не было, всем говорил «ты», но скоро привыкли к нему. Служил он еще лучше брата. Точно был безответный, на все дела его посылали, и все он делал охотно и скоро, без останова переходя от одного дела к другому. И как дома, так и у купца на Алешу наваливались все работы. Чем больше он делал, тем больше все на него наваливали дела. Хозяйка, и хозяйская мать, и хозяйская дочь, и хозяйский сын, и приказчик, и кухарка, все то туда, то сюда посылали его, то то, то это заставляли делать. Только и слышно было «Сбегай, брат», или: «Алеша, ты это устрой. – Ты что ж это, Алешка, забыл, что ль? – Смотри, не забудь, Алеша». И Алеша бегал, устраивал, и смотрел, и не забывал, и все успевал, и все улыбался.

Сапоги братнины он скоро разбил, и хозяин разбранил его за то, что он ходил с махрами на сапогах и голыми пальцами, и велел купить ему новые сапоги на базаре. Сапоги были новые, и Алеша радовался на них, но ноги у него были все старые, и они к вечеру ныли у него от беготни, и он сердился на них. Алеша боялся, как бы отец, когда приедет за него получить деньги, не обиделся бы за то, что купец за сапоги вычтет из жалованья.

Вставал Алеша зимой до света, колол дров, потом выметал двор, задавал корм корове, лошади, поил их. Потом топил печи, чистил сапоги, одежу хозяевам, ставил самовары, чистил их, потом либо приказчик звал его вытаскивать товар, либо кухарка приказывала ему месить тесто, чистить кастрюли. Потом посылали его в город, то с запиской, то за хозяйской дочерью в гимназию, то за деревянным маслом для старушки. «Где ты пропадаешь, проклятый», – говорил ему то тот, то другой. «Что вам самим ходить – Алеша сбегает. Алешка! А Алешка!» И Алеша бегал.