Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 75)
Так случилось, что приговор вынесли утром того дня, когда священные корабли отплыли на Делос. Они должны были вернуться через месяц, а до их возвращения привести приговор в исполнение было невозможно. Таким образом, Сократу пришлось целый месяц провести в тюрьме; за тот месяц, благодаря великодушию афинян, он смог примириться с друзьями и семьей. Разговоры Сократа с ними сохранились в диалогах Платона, особенно в двух, «Критон, или О должном» и «Федон, или О душе». Критон был давним другом Сократа, человеком состоятельным. Он навещал Сократа в тюрьме и уговаривал бежать. Возможно, сами судьи сквозь пальцы посмотрели бы на такое решение, но Сократ отказался от побега. Первый долг гражданина, уверял он, заключается в том, чтобы подчиняться законам полиса, даже если их применение несправедливо. Несправедливость невозможно исправить несправедливостью. Раз город приговорил его к смерти, любое бегство от испытания станет своего рода изменой; он должен умереть. В «Критоне» мы сталкиваемся с благороднейшей защитой закона, какая когда-либо была написана. Конечно, диалог написал Платон, но он представляет взгляды Сократа, поскольку последний в самом деле не попытался бежать.
В «Федоне» (рис. 54–56) приводятся разговоры восьми человек в тюрьме в последние дни Сократа и упоминается гораздо больше персонажей. Философ рад умереть; идеи вечны, и его душа продолжит жить. «Федон» оканчивается описанием смерти Сократа, которое следует процитировать полностью:
«С этими словами он поднялся и ушел в другую комнату мыться. Критон пошел следом за ним, а нам велел ждать. И мы ждали, переговариваясь и раздумывая о том, что услышали, но все снова и снова возвращались к мысли, какая постигла нас беда: мы словно лишались отца и на всю жизнь оставались сиротами. Когда Сократ помылся, к нему привели сыновей – у него было двое маленьких и один постарше; пришли и родственницы, и Сократ сказал женщинам несколько слов в присутствии Критона и о чем-то распорядился, а потом велел женщинам с детьми возвращаться домой, а сам снова вышел к нам.
Было уже близко к закату: Сократ провел во внутренней комнате много времени. Вернувшись после мытья, он сел и уже больше почти не разговаривал с нами. Появился прислужник Одиннадцати и, ставши против Сократа, сказал:
– Сократ, мне, видно, не придется жаловаться на тебя, как обычно на других, которые бушуют и проклинают меня, когда я по приказу властей объявляю им, что пора пить яд. Я уж и раньше за это время убедился, что ты самый благородный, самый смирный и самый лучший из людей, какие когда-нибудь сюда попадали. И теперь я уверен, что ты не гневаешься на меня. Ведь ты знаешь виновников и на них, конечно, и гневаешься. Ясное дело, тебе уже понятно, с какой вестью я пришел. Итак, прощай и постарайся как можно легче перенести неизбежное.
Тут он заплакал и повернулся к выходу. Сократ взглянул на него и промолвил:
– Прощай и ты. А мы все исполним как надо. – Потом, обратившись к нам, продолжал: – Какой обходительный человек! Он все это время навещал меня, а иногда и беседовал со мною, просто замечательный человек! Вот и теперь как искренне он меня оплакивает. Однако ж, Критон, послушаемся его – пусть принесут яд, если уже стерли. А если нет, пусть сотрут.
А Критон в ответ:
– Но ведь солнце, по-моему, еще над горами, Сократ, оно еще не закатилось. А я знаю, что другие принимали отраву много спустя после того, как им прикажут, ужинали, пили вволю, а иные даже наслаждались любовью, с кем кто хотел. Так что не торопись, время еще терпит.
А Сократ ему:
– Вполне понятно, Критон, что они так поступают, – те, о ком ты говоришь. Ведь они думают, будто этим что-то выгадывают. И не менее понятно, что я так не поступаю. Я ведь не надеюсь выгадать ничего, если выпью яд чуть позже, и только сделаюсь смешон самому себе, цепляясь за жизнь и дрожа над последними ее остатками. Нет, нет, не спорь со мною и делай, как я говорю.
Тогда Критон кивнул рабу, стоявшему неподалеку. Раб удалился, и его не было довольно долго; потом он вернулся, а вместе с ним вошел человек, который держал в руке чашу со стертым ядом, чтобы поднести Сократу.
Увидев этого человека, Сократ сказал:
– Вот и прекрасно, любезный. Ты со всем этим знаком – что же мне надо делать?
– Да ничего, – отвечал тот, – просто выпей и ходи до тех пор, пока не появится тяжесть в ногах, а тогда ляг. Оно подействует само.
С этими словами он протянул Сократу чашу. И Сократ взял ее с полным спокойствием, Эхекрат, – не задрожал, не побледнел, не изменился в лице, но, по всегдашней своей привычке, взглянул на того чуть исподлобья и спросил:
– Как, по-твоему, этим напитком можно сделать возлияние кому-нибудь из богов или нет?
– Мы стираем ровно столько, Сократ, сколько надо выпить.
– Понимаю, – сказал Сократ. – Но молиться богам и можно и нужно – о том, чтобы переселение из этого мира в иной было удачным. Об этом я и молю, и да будет так.
Договорив эти слова, он поднес чашу к губам и выпил до дна – спокойно и легко.
До сих пор большинство из нас еще как-то удерживалось от слез, но, увидев, как он пьет и как он выпил яд, мы уже не могли сдержать себя. У меня самого, как я ни крепился, слезы лились ручьем. Я закрылся плащом и оплакивал самого себя – да! не его я оплакивал, но собственное горе – потерю такого друга! Критон еще раньше моего разразился слезами и поднялся с места. А Апол-лодор, который и до того плакал не переставая, тут зарыдал и заголосил с таким отчаянием, что всем надорвал душу, всем, кроме Сократа. А Сократ промолвил:
– Ну что вы, что вы, чудаки! Я для того главным образом и отослал отсюда женщин, чтобы они не устроили подобного бесчинства, – ведь меня учили, что умирать должно в благоговейном молчании. Тише, сдержите себя!
И мы застыдились и перестали плакать.
Сократ сперва ходил, потом сказал, что ноги тяжелеют, и лег на спину: так велел тот человек. Когда Сократ лег, он ощупал ему ступни и голени и немного погодя – еще раз. Потом сильно стиснул ему ступню и спросил, чувствует ли он. Сократ отвечал, что нет. После этого он снова ощупал ему голени и, понемногу ведя руку вверх, показывал нам, как тело стынет и коченеет. Наконец прикоснулся в последний раз и сказал, что, когда холод подступит к сердцу, он отойдет.
Холод добрался уже до живота, и тут Сократ раскрылся – он лежал, закутавшись, – и сказал (это были его последние слова):
– Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте.
– Непременно, – отозвался Критон. – Не хочешь ли еще что-нибудь сказать?
Но на этот вопрос ответа уже не было. Немного спустя он вздрогнул, и служитель открыл ему лицо: взгляд Сократа остановился. Увидев это, Критон закрыл ему рот и глаза.
Таков, Эхекрат, был конец нашего друга, человека – мы вправе это сказать – самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще самого разумного и самого справедливого»[49].
Для сравнения с Платоном вот данное Ксенофонтом описание последних минут учителя:
«Все ревнители добродетели, знавшие, что за человек был Сократ, еще и до сих пор всегда сожалеют о нем, как о самом полезном руководителе стремящихся к добродетели.
Таков был Сократ, как я его изобразил, – так благочестив, что ничего не предпринимал без воли богов, так справедлив, что никому не делал ни малейшего вреда, а приносил огромную пользу лицам, бывшим в общении с ним, так воздержан, что никогда не отдавал предпочтения приятному перед полезным, так разумен, что никогда не ошибался в суждении о хорошем и дурном и не нуждался для этого в помощи другого, но сам был достаточно силен для решения таких вопросов и способен как сам говорить на подобные темы и давать определение таким понятиям, так и оценивать мнение других, опровергать их ошибки и направлять их к добродетели и благородству. Что касается меня, то при этих достоинствах своих он казался мне именно таким, каким может быть человек идеально хороший и счастливый. Если кто не согласен с такой характеристикой, пусть сравнит с ней нравственный облик других и судит!»[50]
Поскольку данная книга написана для ученых, неплохо добавить несколько медицинских замечаний: «Смерть Сократа в описании Платона – классический клинический отчет. Он поразительно сочетается с тем, что можно наблюдать и сегодня при сходных обстоятельствах. Сократ принял яд из растения болиголов пятнистый (conium maculatum). Обычно после высушивания растение растирают; порошок содержит не менее 0,5 % конирина. Этот алкалоид был открыт в 1827 г. Гизеке. Он представляет собой простое химическое вещество, 2-пропилпиридин. По сути, вещество вызывает паралич периферических окончаний двигательных нервов. Действие начинается с периферии, быстро доходит до диафрагмы и вызывает асфиксию и смерть. Есть дальнейшие доказательства того, что наступает паралич нервных окончаний, но он выражен не так отчетливо, как паралич двигательных нервов. Хаяси и Муто показали, что диафрагмальный нерв более подвержен действию яда, чем другие нервы» [51].