Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 74)
Такое описание в простом, но приятном стиле Ксенофонта очень любопытно, потому что воскрешает философские и научные головоломки, которые приходилось решать афинянам. Именно они стали причиной бунта Сократа. Слово «бунт» здесь не слишком сильное. Сократа, подавленного, как и всякий добрый гражданин, из-за тягот непрекращающихся войн, политических интриг, экономических трудностей, раздражали детские дискуссии и пустые рассуждения софистов, а также непрошеные гипотезы философов и космологов. Разве не лучше вначале привести в порядок собственный дом и лишь потом рассуждать об устройстве мироздания? Вместо того чтобы пытаться постичь непостижимое, разве не лучше прояснить то, что мы в состоянии контролировать? Мы люди; разве не следует нам прежде всего остального познать самих себя и других людей? Кстати, вспомним историю, рассказанную Аристоксеном Тарентским (IV – 2 до н. э.). Один индийский мудрец встретил Сократа в Афинах и спросил его: «Ты называешь себя философом; чем ты занимаешься?» Сократ ответил, что он изучает человеческое, после чего индус засмеялся и заметил: невозможно понять о человеке ничего, пока не знаешь божественного. Этот анекдот интересен вдвойне, так как он показывает вполне определенный контраст между способами мышления Сократа и индуиста. Кроме того, перед нами один из очень немногих недвусмысленных примеров общения греческих и индуистских философов. Посещение индуистом Египта и Греции вполне правдоподобно.
Возражение индийского философа отчасти попало в диалог Платона «Алкивиад I». Поскольку диалог ведут Сократ и 18-летний Алкивиад, речь, вероятнее всего, идет о 432 г. В третьем и последнем разделе они обсуждают дельфийскую максиму «Познай себя», и Сократ возражает: для того чтобы познать себя, должно думать о своей душе, и особенно о божественной ее части. В заключение он говорит: «Значит, мой милый Алкивиад, и душа, если она хочет познать самое себя, должна заглянуть в душу, особенно же в ту ее часть, в которой заключено достоинство души – мудрость, или же в любой другой предмет, коему душа подобна»[47]. Можно ли считать диалог «Алкивиад I» подлинным? Одни ученые считают его подлинной, но ранней работой, написанной в самом начале IV в. Другие называют его апокрифом, причем Ж. Байдес приводит в качестве доказательства именно этот абзац. Даже если диалог подлинный, чья мысль представлена в нем – Сократа или Платона? Диалог может быть подлинным, однако слова, приписываемые Сократу, являются апокрифом.
Порицание Сократом астрономии, приведенное Ксенофонтом, едва ли поднимается выше уровня старинной американской насмешки: «Люди всегда говорят о погоде, но ничего с ней не делают». Мы снова видим, что Аристофан несправедливо назвал его метеорософистом, ибо Сократа можно считать его полной противоположностью. Особенно хорош конец цитаты из Ксенофонта, приведенной выше; в ней суммируется главная тенденция учения Сократа. Можно перефразировать ее таким образом: «Будем скромнее физиологов и честнее софистов. Знания, которые мы должны стараться приобрести, определяются нашими потребностями, личными и общественными; главное – знать, как жить счастливо и честно и быть хорошими гражданами».
Подобная тенденция подразумевала применение особого метода к людям в целом, равносильного голосу совести у каждого отдельного человека. Нравственность и политику необходимо возводить осторожно на прочном фундаменте. Метафизику следует подчинить этике. Если мы стремимся одержать верх в дискуссии, необходимо обдумывать каждое предложение, определять термины, которыми мы пользуемся, и точно знать, о чем мы говорим. Мы должны классифицировать вещи, с которыми мы имеем дело, то есть мы должны попытаться познать их в отношении к другим вещам; это снова требует описания и определения каждой из них. Далее можно перейти к индукции, то есть к перечислению всех частностей, которые необходимо учитывать, и прийти к логическому выводу. Сократ называл диалектику, которую он использовал, родовспомогательной, в память о профессии своей матери. С помощью хитроумных вопросов он добивался от людей, с которыми беседовал, отказа от их собственных ошибок и признания истины. В разговоре с куртизанкой Феодотой он выражался еще смелее; объясняя ей, «как заводить друзей», он называл себя «сводником». Последний эпизод неплохо иллюстрирует иронию Сократа и его учительское рвение. Более того, он готов был говорить со всеми, кого встречал на улицах или в доме друга; он начинал дискуссию, излагал свои излюбленные идеи и требовал, чтобы собеседники признавали их обоснованность.
Сократ был первым семантиком; он объяснял собеседникам опасность употребления «больших» или абстрактных слов, значения которых они не понимают.
Он считал, что добродетель – во многом вопрос знаний, поэтому ей можно научить. Выдающейся добродетелью он считал сдержанность (умеренность). Его понятие Бога сильно отличалось от абстрактного Ума Анаксагора и довольно близко подходило к нашему понятию провидения. Мы должны заботиться о душе, а благодарить за нее следует божественное провидение; наше осознание этого – вот наше истинное «я». Набожность – одна из главных добродетелей, а одно из первых условий ее – побуждение, стремление к божественному. Таким образом, для Сократа характерна и некоторая доля мистицизма. Кстати, любопытно было бы обсудить веру Сократа в демона (гения, daimonion), который его ведет. Мы бы назвали «демона» божественным вдохновением. Он был человеком верующим и энтузиастом. Необходимо также помнить, что он верил в прорицания. Мистицизм Сократа был не индуистского толка; он получил закалку рационализма и здравого смысла. Был он и в некотором смысле миссионером, так как считал, что получил определенное задание: печься о душах своих сограждан и учить их истине и добру, и его долг – повиноваться такому божественному приказу. Как он говорит в своей горделивой «Апологии» (рис. 53): «Могу вас уверить, что так велит бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас большего блага, чем это мое служение богу. Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого из вас, молодого и старого, заботиться раньше и больше не о телах ваших или о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше, говоря вам: не от денег рождается доблесть, а от доблести бывают у людей и деньги и все прочие блага, как в частной жизни, так и в общественной. Да, если бы такими словами я развращал юношей, то слова эти были бы вредными. А кто утверждает, что я говорю что-нибудь другое, а не это, тот несет вздор. Вот почему я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет – поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз»[48].
В «Горгии» Сократ объясняет, что лучше страдать, чем чинить несправедливость, и что человек несправедливый менее несчастен, если его наказывают. «Горгий» стал собственной апологией Платона, но нет причин сомневаться в подлинности идей, которые он приписывает Сократу. Наши сомнения должны сводиться к определенным оттенкам и нюансам, так как все свидетели, дающие показания, окрашивают их собственными чувствами.
Хотелось бы продолжить и цитировать больше изречений Сократа, как можно цитировать Евангелие, но лучше отправить читателя к ранним диалогам Платона и Ксенофонта, ибо все эти изречения ярче в своем контексте, а нам хочется воскресить Сократа в его целостности. Насколько мы понимаем, он в корне отличался не только от софистов, но и от философов, которые ему предшествовали, даже от мудрого Демокрита. Он ввел в человеческий опыт нечто совершенно новое – мирскую мудрость в сочетании со святостью; нравственность и политику он отчасти ввел в религию.
Он отличался эксцентричностью, часто бывал груб, циничен и очень рационален, несмотря на уже упомянутую склонность к мистицизму. Он часто ссылается на божественный голос, который им управляет. Его необычное обаяние и личная притягательность объяснялись с точки зрения мистики, например, в речи Алкивиада в «Симпозиуме» и, подробнее, в диалоге Платона «Феаг». Лучший способ проиллюстрировать необычайное величие Сократа – рассказать о его смерти.
Его деятельность, насколько она описана его учениками, была вполне невинной; однако нетрудно представить, что его ирония задевала тщеславие многих. Простота его жизни, видимо, дезавуировала тех, чьей главной целью было любыми способами нажить больше денег и потакать своим прихотям. Сократ на самом деле был для многих его современников живым упреком, и едва ли можно ожидать, что им это нравилось. Несмотря на его благожелательность, он нажил врагов, которые настаивали на его гибели. Афинская демократия отличалась крайней набожностью, граничившей с суеверием. Афинян поражал рационализм Сократа, хотя и смягчаемый мистицизмом. Сам его мистицизм настолько отличался от их фанатизма, что вызывал дополнительное недовольство. Враги Сократа и его завистники, не выносившие его самоуверенности, приветствовали клевету Аристофана, приукрашивали ее своими домыслами и распространяли. В 399 г., вскоре после изгнания Тридцати тиранов (проспартанских правителей, правивших в Афинах после окончания Пелопоннесской войны), Сократа обвинили в следующем: «Сократ виновен в том, что он не чтит богов, которых чтит город, а вводит новые божества; кроме того, он повинен в том, что развращает юношество». Его приговорили к смертной казни. Как свободный афинский гражданин, он не был подвергнут казни палачом, а сам принял яд – настой болиголова. К чести афинской демократии следует добавить, что Сократа едва не оправдали, ибо виновным его признало большинство с перевесом всего в 30 голосов из 501. Сомневающихся Сократ мог бы без труда переманить на свою сторону, если бы он взял за труд добиться благожелательного вердикта осторожными словами, если бы он защищался всерьез. Сократ же поступил прямо противоположным образом. Его апология (защитная речь) – шедевр иронии. Естественно, такая речь настроила против него людей ограниченных. Весьма вероятно, что Сократа обвинили по политическим мотивам. В конце Пелопоннесской войны его обвинили в том, что он обучает людей, которые предали демократию и сговорились с врагом вызвать падение Афин. Достаточно вспомнить имена предателей-олигархов Алкивиада, Крития и Хармида, которые были его учениками.