Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 131)
Лучшее объяснение важности божественных знаков дано Камбизом своему сыну Киру Великому. Долг каждого человека, и особенно царя, повиноваться божественному указанию, но как он его узнает? Камбиз предупреждает сына, чтобы тот не отдавался на милость гадателям и мог сам истолковывать знаки. Но как проверить толкование? Поразительно, что умные греки не задавались таким вопросом или, по крайней мере, не давали на него исчерпывающего ответа. Принимая как данность то, что божественная воля может заключаться в любом событии, как мы откроем эту волю и как можем быть уверены, что верно ее поняли? Как можно повиноваться приказу, смысл которого неясен?
Однако следует помнить, что умные люди не отдавались на милость гадателей, которые могли быть не только глупцами, но и нечестными людьми; умные люди истолковывали знаки по-своему. Главное предупреждение касалось серьезности и фатальности. Необходимо было принять как можно более мудрое решение, и потому знаки следовало истолковывать в каждом отдельном случае. Так в целом и происходило. Знаки служили символами божественной имманентности и общего руководства; ориентироваться же в каждом случае человеку помогала совесть. Хороший пример рационального осмысления знаков приводит Гомер в «Илиаде»: «Знаменье лучшее всех – за отечество храбро сражаться!»[134] Это помнил каждый образованный грек.
Ксенофонт, как Платон и как их учитель Сократ, любил комическое в простом смысле слова. Хороший пример вложен в уста Сократа в «Воспоминаниях о Сократе». Чтобы высмеять глупость и заносчивость кандидатов на государственную должность, которые не обладают необходимыми качествами, он предлагает кандидатам обратиться к избирателям следующим образом: «Ни у кого никогда ничему не учился я, афиняне, и, хотя слыхал, что есть хорошие ораторы и государственные деятели, я не искал встречи с ними; я не старался также, чтобы какой-нибудь знаток своего дела стал моим учителем; нет, как раз наоборот: я всегда не только избегал учиться чему-нибудь у кого-нибудь, но даже боялся, как бы не подумали этого. Тем не менее что мне само собою придет в голову, то я посоветую вам». Такое предисловие годилось бы и для кандидата на должность государственного врача, было бы полезно ему начать речь такими словами: «Ни у кого никогда, афиняне, не учился я медицине и не искал случая, чтобы какой-нибудь врач стал моим учителем; я всегда не только остерегался научиться чему-нибудь у врачей, но даже боялся, как бы не подумали, что я изучал эту науку. Тем не менее дайте мне должность врача: рискну-ка я на вас поучиться» [135].
Второй пример, кстати, доказывает, что должность государственного врача в те дни уже существовала, и это весьма примечательно, потому что позже такую должность упразднили. Она вернулась сравнительно поздно, в XIII в.
Влияние Ксенофонта было очень велико, отчасти благодаря его дидактическим намерениям, отчасти благодаря интересным историям, которые он замечательно рассказывал, отчасти благодаря его гуманизму и чистоте его стиля. Он был добродушен, а его проза настолько легка и приятна, что его прозвали «Аттической пчелой». Квинтилиан нашел хорошее выражение, определявшее стиль Ксенофонта: jucunditas inaffectata («непосредственная жизнерадостность»). Благодаря этому качеству Ксенофонт для многих поколений стал мастером слова. У такого влияния имелся и серьезный недостаток. Многие студенты, не получившие достаточной подготовки, так страдали, продираясь сквозь описания «Анабасиса», что их воспоминания об этой книге крайне болезненны. Впрочем, их суждения об «Анабасисе» и о Ксенофонте не имеют значения. Все классики равным образом превращались в орудия пытки, что многое говорит о плохих студентах и плохих преподавателях, но больше ни о чем.
Влияние Ксенофонта было значительным уже во времена Античности. Утверждалось, что его книги об Азии, главным образом «Анабасис», доказывали сравнительную легкость ведения дел с азиатами и подпитывали стремление македонских царей завоевать Азию. Можно не сомневаться, что эти книги изучал молодой Александр. С другой стороны, описание идеальной азиатской монархии, данное Ксенофонтом, стало очаровательным прообразом царств эпохи эллинизма. По книгам Ксенофонта римские патриции изучали охоту, ведение домашнего хозяйства, этику и искусство государственного управления. На большинство своих вопросов в сочинениях Ксенофонта они находили ясные ответы, изложенные простым и доступным языком.
В эпоху византийского Ренессанса труды Ксенофонта изучались и их аттицизмам подражали. Главными литературными образцами для Иоанна Киннама (XII – 2) служили Геродот и Ксенофонт. Ранние эллинисты переводили труды Ксенофонта на латынь: Поджо Браччолини, Леонардо Бруни из Ареццо, Франческо Филельфо из Толентино (Анкона). В 1530–1630 гг. знатные англичане читали «Киропедию» и пытались отыскать в ней решение собственных задач. «Киропедия» стала первым историческим романом в мировой литературе; она занимала и учила не только англичан, но и французов, как, впрочем, и благородных читателей из всех уголков Европы. «Киропедия» считалась своего рода справочником сократизма и политики, а также введением в востоковедение. Позже «Киропедии» предпочли «Анабасис» (точно не знаю почему). И все же Ксенофонт оставался одним из выдающихся учителей греческого и эллинизма. Как наставник он сделал больше добра и причинил меньше ущерба, чем Платон.
XIX. Аристотель и Александр. Ликей
Рост Македонского царства
Мы подошли к новой эпохе, эпохе Аристотеля, которая, по сути, во многих отношениях отличается от предшествующей эпохи Платона, несмотря на их взаимовлияние. Новую эпоху определял уже не древнеэллинский, а македонский политический фон, что требует нескольких слов разъяснения.
На карте можно увидеть, что Македония – область на Балканах, расположенная севернее Фессалии, восточнее Иллирии и западнее Фракии. Карта не показывает границ между этими областями, но нам важно их общее расположение. Большего и не надо. Более того, границы, там, где они существовали, были не постоянными, и македонские цари время от времени расширяли свою территорию. Так, в состав Македонии вошла Халкидика, полуостров на северо-западной оконечности Эгейского моря, напоминающий Пелопоннес в миниатюре. Халкидика была более тесно связана с островами Эгейского моря, чем с собственно Македонией. Обитатели Македонии не выделялись внешне, какого-то особого македонского типа внешности не существовало. Их внешность находилась посередине между фракийским и иллирийским (албанским) типами. Хотя македонцы не говорили по-гречески, выделить их собственные языки трудно. Они принадлежали к индоевропейской языковой семье, но, вероятно, отличались как от эллинских, так и от славянских. Фракийские диалекты были связаны с фригийскими; на них говорили на северо-западе Малой Азии (к югу от Мраморного моря); иллирийские диалекты в наши дни представлены албанским языком. Ввиду того что Южная Македония располагалась близко к Фессалии и Эпиру, туда с ранних времен прибывали греческие беженцы. Особенно интенсивно шла эмиграция из Аргоса (на Пелопоннесе). Вскоре дорийский диалект эмигрантов-греков перемешался с местными наречиями. Можно предположить, что в греке из Македонии, даже хорошо образованном, в Афинах без труда распознавали чужака.
Македонцами управляла династия царей, которая, по некоторым сведениям, началась с Карана, основателя династии Аргеадов (ок. 750). По другим сведениям, начало династии положил Пердикка I, также родом с Аргоса (700–652). Об их истории известно мало до шестого (если считать начиная с Пердикки, и девятого – если признать родоначальником Карана) царя из этой династии, Аминты I (540–498), но даже он, союзник персов, почти не привлекал к себе внимания. Картина изменилась лишь после того, как на престол вступил двадцать второй царь из этой династии. Его звали Филипп II (годы правления: 359–336). Цари Македонии были греками по происхождению, однако женились на местных женщинах, и греческие черты в них постоянно смешивались с местными чертами. Так, известно, что мать Филиппа выучила греческий язык лишь в старости; тем не менее Филипп получил греческое образование. В 360 г., когда он пришел к власти, он очень хорошо разбирался в том, что происходило в Греции. Политический хаос перемежался непрочными перемириями; союзы заключались, разрывались и сменялись новыми. На мир и порядок можно было надеяться лишь при правителе, обладавшем всеобъемлющей властью. Таким правителем решил стать Филипп. Живя заложником в Фивах, он наблюдал за новыми способами ведения войны. Он не только овладел ими, но и усовершенствовал их. Филипп создал профессиональную армию и научил солдат передвигаться и сражаться в новом порядке, македонской фаланге. Она представляла собой сочетание пехоты и кавалерии; пехотинцы стояли в центре, а всадники находились на флангах; они приучались сражаться вместе. В то время македонская тактика считалась непреодолимой. Македонские методы ведения войны оставались лучшими в течение долгих веков. Тактика была достаточно простой, однако ее реализация требовала необычных качеств полководцев, а ее ценность очень сильно зависела от талантов высшего военачальника. Армия неспешно, но неуклонно тренировалась на полигонах и гораздо стремительнее, при необходимости привлекая импровизацию, – на поле сражения. Филиппу удалось положить конец племенным распрям своих горцев и создать национальный союз. Он не упускал возможности задействовать свою армию в родных краях, к югу от Дуная и к западу от Черного моря. Постепенно расширяя территорию своего государства, он укрепил солидарность живших на ней народов. После этого он готов был взяться за раздробленных греков. История его завоеваний хорошо известна, и рассказывать ее нет необходимости.