Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 130)

И Платон, и Ксенофонт получили одинаковое общее образование, дополненное высшим образованием в «уличном» семинаре у Сократа. Оба были литераторами; в совершенстве – инстинктивно и в результате хорошей подготовки – знали чистейший аттический диалект греческого языка. Оба получили политическое образование, и оба, естественно, как все афиняне, принимали участие в политической жизни. Вдобавок у них были равные, хотя и очень различные, возможности для изучения практической политики. Вначале оба они участвовали в политической жизни Афин, затем Платон – при дворе в Сиракузах, а Ксенофонт – в Спарте. Они жили в разных частях Эллады, но их пути часто пересекались, и они вынуждены были обсуждать одни и те же политические и нравственные проблемы. Оба были врагами демократии. Платон – больше к концу жизни; Ксенофонт, который всегда выступал более умеренно, в старости примирился с родным государством.

Оба были аристократами, и вместе с тем они были очень разными. Ксенофонта можно назвать благородным сельским жителем, консерватором, вспоминавшим добрые старые дни, Платона – гордым интеллектуалом. Он сочинял законы, которым должны были повиноваться другие. Оба видели идеал в аристократическом правительстве, но какая разница между монархом в «Киропедии» и диктатором в «Государстве»! Оба были не только политиками, но и моралистами: Платон как преподаватель, Ксенофонт – как отец семейства. Отсюда вытекает еще одно очень глубокое различие. Платон был убежденным холостяком, Ксенофонт – примерным семьянином. Можно предположить, что в «Домострое» он описал собственный опыт мужа и отца, управляющего имением в Скиллунте. В образе благородного землевладельца Исхомаха в этом диалоге, несомненно, выступает сам Ксенофонт, а в образе жены землевладельца, неназванной, но очаровательной, – жена Ксенофонта Филесия. Большая заслуга писателя в том, что жена намного привлекательнее мужа (то есть его самого).

Платон в целом мыслил как надменный идеалист; Ксенофонт же смотрел сверху вниз в силу своей набожности, а также практичности и приземленности. Его больше интересовали хорошие рецепты, чем принципы. Однако Ксенофонт был любящим и добросердечным, в то время как Платон – почти бесчеловечным доктринером и догматиком.

Если мы постараемся представить обоих в их обычном окружении, контраст становится еще разительнее. Ксенофонт был военным и земледельцем, в то время как Платон – преподавателем. Первого легко представить среди товарищей в горах Анатолии или в его имении; он ездит верхом, охотится, осматривает поля, виноградники и конюшни, ведет домашнее хозяйство. Платона же с трудом можно представить где-либо, кроме парка Академии, где он обсуждал философию и математику и ссорился с коллегами и учениками.

Лучшему в них оба обязаны своему старому учителю Сократу. Ксенофонт сохранил благодарность к нему до самого конца, в то время как Платон в гордыне своей предал его.

Несмотря на разнообразие, книги Ксенофонта имеют много общего с точки зрения не только стиля (что вполне естественно), но и содержания. Преобладающая нота – дидактика. Ксенофонт не был философом, зато, подобно его учителю Сократу, он был прирожденным и безудержным наставником. Он верил в силу образования и в собственную способность обучать других. Его мечты никогда не были возвышенными; зато они были ясными и честными. Он пытался понять маленький окружающий его мир (а не Вселенную) и объяснить его по возможности внятно и просто. Его теория и практика образования изложены в «Воспоминаниях о Сократе» (особенно в книге IV) и косвенно – в «Киропедии». Влияние на его взгляды оказали не только Сократ, но и Демокрит и пифагорейцы. Колония пифагорейцев находилась недалеко от Скиллунта, где Ксенофонт провел 20 лет жизни, счастливейших и самых плодотворных. Вероятно, от своих соседей-пифагорейцев он узнал о необходимости хорошей диеты в сочетании с упражнениями, о ценности нравственных и религиозных традиций, о важности также математики (хотя сам он почти не испытывал интереса к математике). Хорошая подготовка необходима для всех мужчин, но особенно для тех мальчиков, которые имеют богатейшие природные способности. Он остро сознавал три основополагающих составляющих любого образования: природное дарование (physis), обучение (mathesis) и упражнения (ascesis). Он критикует «книжные» знания, что указывает на то, что в его время книг уже было в избытке. Это подразумевает не только создание таких книг, но и существование регулярной книжной торговли. Молодые люди должны учиться выражать себя, работать над самообладанием, действовать так, как того требуют обстоятельства, быть изобретательными и независимыми; они должны готовиться принимать участие в политических дискуссиях и управлении.

Главная цель Ксенофонта была такой же, как у Сократа; более того, свои наставления он вкладывает в уста Сократа. Он продолжал или пытался продолжить традиции своего учителя, интерпретируя их в соответствии с собственным богатым опытом. В первую очередь его занимало общее образование, которое требовалось каждому благородному юноше, чтобы тот мог исполнить свое предназначение. Вместе с тем он понимал и необходимость приспособить такое образование к качествам каждого отдельного студента. Все люди разные, и каждого можно усовершенствовать с помощью соответствующей подготовки; долг наставника – находить в учениках хорошие склонности и развивать их. Как бы там ни было, основу составляет нравственное и религиозное образование. Учитель не должен пытаться слишком много учить; гораздо важнее укреплять дух ученика, формировать его характер.

Сегодня все эти идеи кажутся не слишком оригинальными, но первыми эти принципы объяснили Сократ и Ксенофонт. Не забудем, что Ксенофонт писал в первой половине IV в. до н. э., а некоторые наставники и теперь не поняли его принципов.

Один из самых любопытных разделов «Воспоминаний о Сократе» – диалог Сократа и Аристиппа. Красота, объясняет учитель, это функция цели, которую стремишься достичь. Аристипп спрашивает:

«Ты хочешь сказать, что одни и те же предметы бывают и прекрасны и безобразны?..

– Да, клянусь Зевсом, – отвечал Сократ, – равно как и хороши и дурны: часто то, что хорошо от голода, бывает дурно от лихорадки, и что хорошо от лихорадки, дурно от голода; часто то, что прекрасно для бега, безобразно для борьбы, а то, что прекрасно для борьбы, безобразно для бега: потому что все хорошо и прекрасно по отношению к тому, для чего оно хорошо приспособлено, и, наоборот, дурно и безобразно по отношению к тому, для чего оно дурно приспособлено.

Равным образом, говоря, что одни и те же дома и прекрасны и целесообразны, Сократ учил, как мне казалось, строить их такими, какими им должно быть. Ход его рассуждения был следующий:

– Кто хочет иметь дом такой, каким ему следует быть, не должен ли употреблять все средства к тому, чтоб он был как можно более приятен для житья и целесообразен?

Когда собеседник соглашался с этим, Сократ спрашивал:

– Не правда ли, приятно иметь дом летом прохладный, а зимой теплый?

Когда и с этим собеседник соглашался, Сократ говорил:

– Не правда ли, в домах, обращенных на юг, зимой солнце светит в галереи, а летом оно ходит над нами самими и над крышами и дает тень? Значит, если такое положение прекрасно, то необходимо строить выше южную сторону, чтобы не преграждать зимнему солнцу доступа, а ниже – северную сторону, чтобы холодные ветры не попадали в дом. Короче сказать, куда хозяину во все времена года бывает всего приятнее укрываться и где всего безопаснее помещать вещи, то и будет по справедливости самое приятное и прекрасное жилище. А картины и разные украшения гораздо более отнимают удовольствий, чем доставляют.

– Для храмов и жертвенников, – говорил Сократ, – самое подходящее место то, которое видно отовсюду, но где мало ходят, – потому что приятно, увидав храм, помолиться, приятно подойти к нему, находясь в чистоте»[132].

Мы уже привлекали внимание читателей к крайним суевериям, бытовавшим в классической Античности, к общераспространенной вере в предсказания. Рискуя повториться, мы должны вернуться к ним, так как мы не получим взвешенного взгляда на духовную жизнь Греции, если оставим без внимания одну ее сторону, столь же важную для древних греков, сколь неприятную для нас.

Греки (а после них римляне) верили, что можно интерпретировать значение прошлых и будущих событий, наблюдая многочисленные природные явления. В «Анабасисе» встречается много примеров веры Ксенофонта в предсказания и необходимости в беде истолковывать знаки не только ради себя самого, но и ради своих солдат. Подобные взгляды – не исключение, но нормальное явление в античной литературе.

В «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонт стремится доказать, что обвинения, выдвинутые против его учителя Сократа, необоснованы, а вынесенный ему приговор несправедлив. В особенности он хотел доказать, что Сократ всегда был человеком верующим и набожным, разделял верования своего народа и исполнял принятые обряды. Самыми популярными были обряды, связанные с предсказаниями, традиционными истолкованиями священных знаков. Поэтому Ксенофонт приводит примеры прочной веры Сократа в предсказания: «Жертвы он приносил часто как дома, так и на общих государственных алтарях: это все видали; к гаданиям прибегал: это тоже ни для кого не было тайной. По всему городу шли толки о рассказах Сократа, что божественный голос дает ему указания: это-то, мне кажется, и послужило главным основанием для обвинения его в том, что он вводит новые божества. На самом же деле он так же мало вводит нового, как и все прочие люди, признающие искусство узнавать будущее, которые делают это по птицам, голосам, приметам и жертвам: они предполагают, что не птицы и не встречные люди знают, что полезно для гадающих, но что боги через них указывают это; и Сократ думал так же. Но по большей части люди выражаются так, что птицы и встречные их отклоняют от чего-нибудь или побуждают; а Сократ как думал, так и говорил: божественный голос, говорил он, дает указания. Многим друзьям своим он заранее советовал то-то делать, того-то не делать, ссылаясь на указания божественного голоса»[133].