Джордж Макдональд – Принцесса и гоблин (страница 6)
– Ему всё равно. Я уверена, ему всё равно.
– Тогда я заплачу, упаду перед ним на колени и буду умолять не прогонять мою дорогую Лути.
Няня утешилась, услышав это, и больше не говорила. Они пошли дальше довольно быстро, но старались не бежать.
– Я хочу поговорить с тобой, – сказала Айрин маленькому рудокопу. – Но это так неудобно! Я не знаю, как тебя зовут.
– Меня зовут Кёрди, маленькая принцесса.
– Какое смешное имя! Кёрди! А дальше?
– Кёрди Петерсон. А вас, позвольте узнать, как зовут?
– Айрин.
– А дальше?
– А дальше я не знаю. Какое у меня ещё имя, Лути?
– У принцесс не бывает больше одного имени. Им больше не нужно.
– Ах, так, Кёрди, ты должен звать меня просто Айрин, и всё.
– Ну уж нет, – возмущённо сказала няня. – Он не посмеет.
– А как же ему меня называть, Лути?
– Ваше Королевское Высочество.
– Моё Королевское Высочество! Это что такое? Нет, нет, Лути. Не хочу, чтоб меня обзывали. Я не люблю этого. Ты сама мне говорила, что только грубые дети дразнятся; а я уверена, Кёрди не грубый. Кёрди, меня зовут Айрин.
– Хорошо, Айрин, – сказал Кёрди, бросив на няню взгляд, который показывал, что ему доставляет удовольствие её дразнить. – Очень мило с твоей стороны позволить мне называть тебя как-нибудь. Мне твоё имя очень нравится.
Он ожидал, что няня снова вмешается; но скоро увидел, что ей не до того – она слишком испугалась. Она пристально смотрела на что-то в нескольких ярдах впереди, посреди дороги, где та сужалась между скал так, что только одному можно было пройти.
– Это гораздо любезнее с твоей стороны – свернуть с пути, чтобы проводить нас домой, – сказала Айрин.
– Я ещё не сворачивал, – сказал Кёрди. – Вон за теми скалами дорога поворачивает к моему отцу.
– Надеюсь, ты не думаешь покинуть нас, пока мы не доберёмся благополучно до дому, – выдохнула няня.
– Конечно, нет, – сказал Кёрди.
– Ты милый, добрый, славный Кёрди! Я поцелую тебя, когда мы придём домой, – сказала принцесса.
Няня сильно дёрнула её за руку. Но в это мгновение то, что было посреди дороги и походило на большую глыбу земли, смытую дождём, зашевелилось. Одно за другим из неё высунулись четыре длинных отростка, похожие на две руки и две ноги, но теперь было уже слишком темно, чтобы разобрать, что это такое. Няню затрясло с головы до ног. Айрин стиснула руку Кёрди ещё крепче, а Кёрди снова запел:
С последними словами Кёрди выпустил руку своей спутницы и бросился на то, что было на дороге, словно собираясь растоптать его ногами. То огромным прыжком вскочило и побежало прямо вверх по скале, словно огромный паук. Кёрди вернулся смеясь и снова взял Айрин за руку. Она сжала его руку очень крепко, но ничего не говорила, пока они не миновали скалы. Ещё несколько ярдов – и она оказалась на знакомой части дороги и смогла снова заговорить.
– Знаешь, Кёрди, мне не совсем нравится твоя песня: она какая-то грубая, – сказала она.
– Может быть, – ответил Кёрди. – Я никогда об этом не думал; у нас так принято. Мы поём её, потому что они её не любят.
– Кто «они»?
– Коболды, как мы их называем.
– Не надо! – сказала няня.
– Почему не надо? – спросил Кёрди.
– Ах, если вы так просите, конечно, не буду; хоть я и не понимаю почему. Глядите! вон огни вашего большого дома внизу. Через пять минут вы будете дома.
Больше ничего не случилось. Они благополучно добрались до дома. Их никто не хватился и даже не знал, что они уходили; и они подошли к двери, ведущей в их часть дома, так что никто их не видел. Няня уже спешила войти, торопливо и не слишком любезно пожелав Кёрди спокойной ночи; но принцесса вырвала свою руку из её руки и уже собиралась обвить руками шею Кёрди, как та снова схватила её и потащила прочь.
– Лути! Лути! Я обещала поцелуй, – закричала Айрин.
– Принцессе не подобает дарить поцелуи. Это совсем неприлично, – сказала Лути.
– Но я обещала, – сказала принцесса.
– Ничего не поделаешь; он всего лишь рудокопский сын.
– Он хороший мальчик, и храбрый, и был так добр к нам. Лути! Лути! Я обещала.
– Тогда не надо было обещать.
– Лути, я обещала ему поцелуй.
– Ваше Королевское Высочество, – сказала Лути, вдруг сделавшись почтительной, – должны немедленно идти в дом.
– Няня, принцесса не должна нарушать своё слово, – сказала Айрин, выпрямляясь и останавливаясь как вкопанная.
Лути не знала, что король счёл бы худшим – позволить принцессе гулять после заката или позволить ей поцеловать рудокопского сына. Она не знала, что, будучи джентльменом, какими были многие короли, он не счёл бы худшим ни то, ни другое. Как бы ему ни было неприятно, чтобы его дочь целовала рудокопского сына, он бы не захотел, чтобы она нарушила своё слово ради всех гоблинов на свете. Но, как я уже сказал, няня была недостаточно благородна, чтобы это понять, и потому оказалась в большом затруднении: если бы она стала настаивать, кто-нибудь мог услышать, как принцесса плачет, прибежать на шум, и тогда всё открылось бы. Но тут Кёрди снова пришёл на выручку.
– Ничего, принцесса Айрин, – сказал он. – Ты не должна целовать меня сегодня. Но ты не нарушишь своего слова. Я приду в другой раз. Можешь быть уверена, приду.
– Ах, спасибо, Кёрди! – сказала принцесса и перестала плакать.
– Спокойной ночи, Айрин; спокойной ночи, Лути, – сказал Кёрди, повернулся и мигом исчез из виду.
– Хотела бы я на него посмотреть! – пробормотала няня, унося принцессу в детскую.
– Ты его увидишь, – сказала Айрин. – Можешь быть уверена, Кёрди сдержит своё слово. Он непременно придёт снова.
– Хотела бы я на него посмотреть! – повторила няня и больше ничего не сказала. Она не хотела начинать новую ссору с принцессой, говоря более определённо, что имеет в виду. Довольная уже тем, что ей удалось незаметно добраться до дому и удержать принцессу от поцелуя с рудокопским сыном, она решила впредь следить за ней гораздо внимательнее. Её небрежность уже вдвое увеличила опасность, в которой находилась принцесса. Прежде гоблины были её единственным страхом; теперь она должна была оберегать свою подопечную ещё и от Кёрди.
Часть 7: Рудники
Кёрди пошёл домой, насвистывая. Он решил ничего не рассказывать о принцессе, чтобы не навлечь беду на няню, – ему нравилось дразнить её за глупость, но вреда он ей причинять не хотел. Больше он не видел гоблинов и вскоре крепко уснул в своей постели.
Среди ночи он проснулся, и ему показалось, что снаружи доносятся странные звуки. Он сел, прислушался; потом встал, тихонько отворил дверь и вышел. Заглянув за угол, он увидел под своим окном группу коренастых существ, которых сразу узнал по очертаниям. Но едва он начал: «Раз, два, три!» – как они рассыпались, кинулись прочь и скрылись из виду. Он вернулся в дом смеясь, снова забрался в постель и мигом уснул.
Утром, поразмыслив немного, он пришёл к выводу, что, поскольку ничего подобного раньше не случалось, они, должно быть, рассердились на него за то, что он вмешался и защитил принцессу. Однако, пока он одевался, мысли его приняли совсем другое направление, ибо он нисколько не дорожил враждой гоблинов. Как только позавтракали, он отправился с отцом в рудник.
Они вошли в гору через естественный вход под огромной скалой, откуда выбегал маленький ручей. Несколько ярдов они шли вдоль него, затем проход повернул и круто ушёл вниз, в самое сердце горы. Со многими изгибами, поворотами и ответвлениями, а кое-где со ступенями там, где путь пересекал естественную расселину, они углублялись всё дальше, пока не добрались до места, где сейчас добывали драгоценную руду. Руда здесь попадалась разная, ибо гора была очень богата ценными металлами. С помощью огнива, кремня и трута они зажгли лампы, укрепили их на головах и скоро уже усердно работали кирками, лопатами и молотами. Отец и сын трудились неподалёку друг от друга, но не в одном забое – так они называли проходы, где добывали руду, – потому что, когда жила была тонкой, рудокопу приходилось работать одному в проходе не шире его самого, а иногда и в очень неудобных, стеснённых положениях. Если они останавливались хоть на миг, то слышали вокруг себя, то ближе, то дальше, звуки работы товарищей, вгрызавшихся в толщу великой горы во всех направлениях – кто бурил отверстия в скале, чтобы взорвать её порохом, кто сгребал отбитую руду в корзины, чтобы вынести к устью рудника, кто долбил киркой. Если рудокоп находился в очень уединённом месте, он слышал лишь стук-постук, не громче, чем у дятла, ибо звук доносился сквозь толщу горной породы издалека.
Работа и в лучшие времена была тяжёлой – под землёй всегда жарко; но особых неприятностей не доставляла, и некоторые рудокопы, желая заработать лишние деньги на какую-нибудь надобность, оставались после всех и работали всю ночь. Но внизу нельзя было отличить ночь ото дня, разве что по чувству усталости и желанию спать; ибо солнечный свет никогда не проникал в эти мрачные области. Некоторые из тех, кто оставался работать по ночам, хотя точно знали, что никого из товарищей поблизости нет, наутро рассказывали, что каждый раз, когда они останавливались перевести дух, слышали вокруг себя стук-постук, словно гора была полна рудокопов ещё больше, чем днём; и некоторые после этого ни за что не оставались на ночь, ибо все знали, что это звуки гоблинов. Они работали только по ночам – ночь рудокопов была днём гоблинов. Большая часть рудокопов боялась гоблинов; среди них ходили странные истории о том, что случалось с теми, кого гоблины заставали за работой ночью. Однако более смелые, в том числе Питер Петерсон и Кёрди, который в этом пошёл в отца, оставались в руднике ночевать много раз, и хотя несколько раз встречали отдельных гоблинов, всегда успешно прогоняли их. Как я уже говорил, главной защитой против них были стихи, ибо они ненавидели стихи всякого рода, а некоторые просто не выносили. Подозреваю, что сами они сочинять стихов не умели, потому так их и не любили. Во всяком случае, больше всех боялись те, кто не умел слагать стихи сам или запоминать стихи, сложенные другими; а те, кто никогда не боялся, умели слагать стихи сами; и хотя существовали старые, очень действенные рифмовки, было хорошо известно, что новые стихи, если они правильного склада, ещё противнее гоблинам и потому ещё лучше обращают их в бегство.