Джордж Лейн – Краткая история. Монголы (страница 11)

Чингисхан не испытывал иллюзий по поводу того, что армию можно напитать и воспламенить одной харизмой. Чтобы обеспечить начальную верность, он создаст новое племя, высшее племя, к которому будут принадлежать все его последователи, прошлые и будущие, которое будет построено и организовано по новой решетчатой схеме, ядром которой станет его собственная семья. Кирпичиками его нового племени будут отдельные семьи, группами по десять семей, которые будут давать клятву верности не былым племенам, а вождю группы и друг другу. Каждая единица из десяти (арбан), в свою очередь, будет частью более крупной группировки из ста семей (джагхун), которая войдет в тысячу (мянган). Высшей единицей было подразделение в 10 000 человек (тумэн), главы которых назначались лично Чингисханом. Одним ударом он отменил старую систему племен, из-за которой история степи поколениями топталась на одном месте.

Дурная слава, которая преследовала новоизбранного правителя Евразийской степи вместе с объединением племен, которое он возглавлял, восходит к ранним завоеваниям, а также к некоторым пристрастно отобранным изречениям (билигам) Чингисхана этого периода. Один из печально известных билигов нередко используется для демонстрации якобы истинных слов и мыслей повелителя степи, хотя и не объясняется, почему именно этот пример довольно бессердечной бравады должен быть более достоверным, чем многие взвешенные и мудрые слова, также зафиксированные в источниках. Этот билиг – спор о радостях жизни. Боорчу и другие спутники Тэмуджина говорили об удовольствии, которое они получали от весенней соколиной охоты. Но для Чингисхана этот вид удовольствий был ничем по сравнению с радостью завоевания. Необдуманные слова, сказанные, несомненно, в возбужденном состоянии после победы. Именно по ним многие предпочитают судить о нем:

[Величайшее] наслаждение и удовольствие для мужа состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага, вырвать его с корнем и захватить все, что тот имеет; заставить его замужних женщин рыдать и обливаться слезами, [в том, чтобы] сесть на его хорошего хода с гладкими крупами меринов, [в том, чтобы] превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их розоцветные ланиты и целовать их, а их сладкие губы цвета грудной ягоды [‘унаб] сосать![101] [17].

Террор был тактическим ходом и намеренной политикой завоевания. Унижение, жестокость и бессмысленные убийства, которые во время завоеваний носили повседневный характер, не совершались ни бесцельно, ни для удовлетворения извращенных желаний варварских полчищ. Ужасы войны в XIII веке были столь же реальны, как и сегодня, это – неизбежная и неотъемлемая часть политического насилия как в те годы, так и в эпоху современных высокотехнологичных войн. Дегуманизация врага имеет решающее значение для успеха политической агрессии, зависящей от индивидуальных актов убийства. Так было и в армиях Чингисидов, и нет убедительных доказательств того, что войска Чингисхана в применении насилия или по количеству жертв где-либо вышли за пределы, характерные для своего времени. В действительности военную машину Чингисидов характеризовали строгая дисциплина и высочайшая эффективность ее воинов. Менее известный билиг, приписываемый великому хану Рашидом ад-Дином, вдохновлял существенно большую часть его последователей, чем приведенные ранее опрометчивые высказывания, и именно этими суждениями он руководствовался в тот момент, когда отважился выйти из степи:

Можно в любом месте повторить любое слово, в оценке которого согласны три мудреца, в противном случае на него полагаться нельзя. Сравнивай и свое слово, и слово любого со словами мудрых; если оно будет [им] соответствовать, то может быть сказано, в противном случае [его] не надо произносить![102]

В том же разделе Рашид ад-Дин цитирует великого хана, размышляя о том, чего он искал для своей семьи и потомков. Его намерения заключались не столько в завоевании мира, сколько в том, чтобы обеспечить им стабильность и безопасность. Тэмуджину не досталось веселого и беззаботного детства, его опыт жизни в степи среди ее кланов не был устлан почестями и наградами. Напротив, этот путь был суров, изнурителен и коварен. Чингисхана не отягощали романтические иллюзии или воспоминания о степи. Он знал, что, как только его потомки привыкнут к удовольствиям широкого мира за ее пределами, как только они попробуют изысканные блюда мировой кухни, оденутся в персидские насийи, парчу и самые мягкие шелка и будут разъезжать по миру на спинах могучих жеребцов в объятиях соблазнительных куртизанок, «в тот день они забудут нас»[103].

Мои старания и намерения в отношении стрелков [курчиан] и стражей [туркал], чернеющих, словно дремучий лес, супруг, невесток и дочерей, алеющих и сверкающих, словно огонь, таковы: усладить их уста сладостью сахара [своего] благоволения и украсить их с головы до ног тканными золотом одеждами, посадить их на идущих покойным ходом меринов, напоить их чистой и вкусной водой, пожаловать для их скота хорошие травяные пастбища, повелеть убрать с больших дорог и трактов, являющихся общественными путями [шар‘-и ‘амм], валежник и мусор и все, что [может причинить] вред, и не допустить, чтобы росли колючки и были сухие растения[104].

Глава 3

За пределы степи

Среди сказок, легенд и топосов монгольской истории живуч миф о том, что Чингисхан с небольшой группой верных сторонников во главе объединенной армии воинственных кочевников действовал в одиночку и без посторонней помощи. А представления об их неожиданных и внезапных нападениях, о беспрецедентной свирепости и варварстве во многом базируются на хрониках того времени. Этот популярный стереотип был удобен как виновникам и подстрекателям, так и жертвам монгольских набегов. Немалую роль в закреплении образа беспомощности несчастных, кого судьба бросила на пути этого разрушительного цунами, сыграла «Новгородская летопись», анонимный текст средневековой Руси, содержащая яркое описание первого столкновения европейцев с татарами.

Они появились внезапно, без предупреждения, без причины, и так же резко исчезли, не объяснив истоков своей жестокости и жажды крови. Их языка никто не узнал, их приближения никто не заметил, а внезапного исхода – не смог объяснить. Затем, как и многие люди тех времен, под влиянием летописцев и бородатых церковников русские укрепились в оцепеняющей вере в своего беспощадного Бога, его неисповедимые пути и в то, что к этому бедствию их подвели собственные грехи. «Богъ единъ вѣсть»[105].

Джувейни цитирует персидского свидетеля, лаконично обобщая последствия первого удара монголов по Ирану: «Они пришли, они напали, они жгли, они убивали, они грабили, и они ушли»[106]. Этот образ усиливал впечатление о внезапном, без предупреждения, появлении монголов, которые распространяли вокруг себя ауру угрозы и тревожного ожидания. На самом деле этот образ в значительной степени был преднамеренной провокацией и не соответствовал истине в том плане, что монгольские набеги, как правило, тщательно планировались и поддерживались кем-либо из местных сил. По ряду причин монголы часто получали поддержку там, куда приходили, а сопротивление иногда отсутствовало или было довольно слабым. Миф о непобедимости вскоре начал переплетаться с реальностью, покуда победы следовали за триумфами, а побежденные армии вливались в ряды верных сторонников, прибавляя в общий котел свои рассказы о неизбежной победе монголов и о своей безнадежной, но несравненной храбрости перед лицом неодолимой судьбы.

Современные исследования поддерживают впечатление о том, что помощь и участие не-монгольских элементов в этих операциях были каким-то образом нежелательны, а потому принимались с недовольством. В то же время они не дают объяснений, почему это должно быть так (если это действительно было так). В действительности монгольские вторжения вызывали различную реакцию, как отрицательную, так и явно положительную. Cтоит подчеркнуть, что и боги, вероятно, улыбались татарским полчищам (как многие верили в то время)[107], поскольку свидетельства, полученные недавно климатологами, специалистами по образованию древесных колец, говорят о том, что в период с 1211 по 1225 год над Евразийской степью стояла необычайно благоприятная погода.

Нил Педерсен, специалист по древесным кольцам Геологической обсерватории Ламонт-Доэрти, утверждает, что погода в эти десятилетия была непохожа на любой иной период в истории Монголии за последние 1100 лет. Это способствовало значительному увеличению поголовья лошадей – ключевого фактора монгольской военной мощи. «По-настоящему примечательными наши новые данные делает то, что мы наблюдаем влажность выше среднего 15 лет подряд, – объясняет Педерсон. – Этот период совпадает с важным этапом монгольской истории и является исключительным, если говорить о параметрах влажности и их постоянстве». Длительный период благоприятных условий означал обилие трав, а следовательно, и увеличение поголовья скота и боевых лошадей, которые стали основой монгольской военной мощи. Эти пятнадцать лет заметно контрастируют с периодом длительных и исключительно суровых засух, которые разоряли регион в 1180-е и 1190-е годы, провоцируя в степи раздоры и волнения [1].