Джордж Грот – История Греции. Том 11 (страница 26)

Захват острова и крепости, теперь блокированных ещё строже, был близок. Что стало с Фараксом и почему он не двинулся вперёд после отступления Диона, чтобы помочь Ортигии, – неизвестно. Но помощь не прибывала, запасы продовольствия таяли, и гарнизон, охваченный недовольством, больше не мог держаться. В итоге Аполлократ, сын Дионисия, капитулировал перед Дионом, передав ему Ортигию со всеми укреплениями, оружием, складами и всем содержимым – за исключением того, что можно было увезти на пяти триерах. На эти корабли он погрузил мать, сестёр, ближайших друзей и главные ценности, оставив остальное Диону и сиракузянам, которые толпами собрались на берегу, чтобы наблюдать за его отплытием. Для них это был момент ликования и взаимных поздравлений, суливший начало новой эры свободы [247].

Войдя в Ортигию, Дион впервые за двенадцать лет разлуки увидел свою сестру Аристомаху, жену Арету и сына. Встреча была полна слёз радости и нежных чувств. Арета, против воли выданная замуж за Тимократа, сначала боялась приблизиться к Диону, но он принял её с прежней любовью [248]. Он перевёз её и сына из акрополя Дионисия, где они жили в его отсутствие, в свой дом, сам же отказался селиться в акрополе, оставив его как общественное укрепление Сиракуз. Однако семейное счастье вскоре было омрачено смертью сына, который, переняв от Дионисия пьянство и распутство, в приступе опьянения или безумия упал с крыши дома и разбился насмерть [249].

Теперь Дион достиг вершины власти и славы. С ничтожными силами он изгнал величайшего тирана Греции из неприступной твердыни. Он сражался с опасностями, проявляя выдающуюся решимость, и демонстрировал почти рыцарское благородство. Если бы он «испустил дух» [250] в момент триумфального вступления в Ортигию, Академия могла бы гордиться учеником безупречной доблести. Но чаша успеха, отравившая столь многих выдающихся греков, теперь роковым образом усилила худшие качества Диона и подавила лучшие.

Плутарх с гордостью заявляет (и мы можем ему верить), что, став властителем Сиракуз и предметом восхищения всей Греции, Дион сохранил прежнюю простоту в еде, одежде и образе жизни. В этом отношении Платон и Академия могли гордиться своим учеником [251]. Однако его последующие ошибки от этого не стали менее губительными ни для сограждан, ни для него самого.

С самого момента своего прибытия в Сиракузы из Пелопоннеса Диона подозревали и обвиняли в том, что он изгнал Дионисия лишь ради захвата тирании. Его надменный и неприветливый нрав, вызывавший всеобщую антипатию, лишь подтверждал эти обвинения. Даже когда Дион действовал во благо сиракузян, подозрения не исчезали, лишая его заслуженной благодарности – и в то же время бросая тень на его противников и народ Сиракуз, обвиняемых в чёрной неблагодарности.

Теперь настал момент, когда Диону предстояло либо подтвердить, либо опровергнуть эти мрачные прогнозы. К несчастью, его слова и поступки лишь укрепили их. Горделивая и неприступная манера держаться, всегда ему свойственная, стала ещё заметнее. Он открыто демонстрировал презрение ко всему, что могло бы выглядеть как заигрывание с народом [252].

Если его поведение говорило само за себя, то его действия (или бездействие) были ещё красноречивее. От того великого дара свободы, который он так громко обещал сиракузянам и который велел провозгласить герольду при входе в город, не осталось и следа. Он сохранил диктаторскую власть в полном объёме, а его войско, скорее всего, не только не сократилось, но и увеличилось, поскольку Аполлократ не увёл с собой гарнизон Ортигии, и часть солдат, вероятно, перешла на службу к Диону. Акрополь и укрепления Ортигии остались нетронутыми, лишь сменив гарнизон. Его победа принесла щедрые дары его друзьям и воинам [253], но для сиракузян она обернулась лишь сменой хозяина.

Действительно, замысел Диона не заключался в установлении постоянной деспотии. Он намеревался провозгласить себя царем, но даровать сиракузянам то, что в современной терминологии назвали бы конституцией. Восприняв от Платона и Академии, а также из собственных убеждений и вкусов, отвращение к чистой демократии, он решил ввести спартанскую модель смешанного правления, сочетающую царя, аристократию и народ при определенных условиях и ограничениях. Именно в таком духе звучат рекомендации, данные как ему, так и сиракузянам после его смерти Платоном, который, однако, видимо, наряду с политической схемой, рассматривал и ликургову реформу нравов и обычаев. Чтобы помочь в разработке и осуществлении своего плана, Дион отправил послов в Коринф за советниками и помощниками, ибо Коринф соответствовал его взглядам не только как метрополия Сиракуз, но и как город с ярко выраженной олигархической системой. [254] [стр. 120]

Что эти намерения Диона были искренними, сомневаться не приходится. Они изначально зародились у него без каких-либо личных амбиций, еще при жизни старшего Дионисия, и по сути совпадали с теми, которые он призывал реализовать младшего Дионисия сразу после смерти отца. Они же были и целью его приглашения Платона – с каким успехом, уже известно. Но Дион совершил роковую ошибку, не заметив, что ситуация и в отношении него самого, и в отношении Сиракуз полностью изменилась в период между 367 г. до н.э. и 354 г. до н. э. Если в первый период, когда династия Дионисия находилась на пике могущества, а Сиракузы были полностью подавлены, младшего Дионисия удалось бы убедить добровольно и без борьбы отказаться от своей деспотии в пользу более либеральной системы, пусть даже продиктованной им самим – несомненно, такая свободная, хотя и умеренная уступка вызвала бы безграничную благодарность и, возможно (хотя это менее вероятно), обеспечила бы долговременное удовлетворение. Но ситуация в 354 г. до н.э., когда Дион, после изгнания Аполлократа, стал хозяином Ортигии, была совершенно иной, и его ошибкой стало упорное стремление применять старые планы, ставшие не просто неуместными, но и вредоносными. Дион не занимал позиции устоявшегося деспота, добровольно отказывающегося от власти ради общего блага, хотя все знают, что он может ее сохранить, если захочет; да и сиракузяне уже не были пассивными, подавленными и безнадежными. Они получили торжественное обещание свободы и были подстегнуты к активным действиям самим Дионом, который получил от них делегированные полномочия специально для свержения Дионисия. В таких обстоятельствах то, что Дион вместо сложения своих полномочий провозгласил себя царем – пусть даже ограниченным – и сам решал, сколько свободы он готов предоставить сиракузянам, которые его назначили, – такое поведение не могло не вызвать у них возмущения как откровенный узурпаторский акт, который можно было удержать лишь силой.

Однако реальные действия Диона оказались еще хуже. Он не предпринял никаких видимых шагов для реализации даже той доли народной свободы, которая входила в его первоначальный замысел. [стр. 121] Какие именно обещания он давал, мы не знаем. Но он сохранил свою власть, военную силу и деспотические укрепления в неизменном виде, якобы временно. И кто мог сказать, как долго он собирался их удерживать? Что у него действительно были в мыслях те цели, в которых его оправдывает Платон, [255] я склонен верить. Но он не сделал ни одного практического шага к их осуществлению. Он решил добиться их не через убеждение сиракузян, а через свою собственную власть. Это было оправдание, которое он, вероятно, давал сам себе и которое толкало его по наклонной плоскости, с которой потом уже не было пути назад.

Вряд ли поведение Диона могло остаться без протеста. Наиболее громко этот протест выразил Гераклид, который, пока Дион действовал на благо Сиракуз, противодействовал ему предосудительным и предательским образом – и теперь снова оказался в оппозиции к Диону, когда оппозиция стала не только патриотичной, но и опасной. Приглашенный Дионом в совет, он отказался, заявив, что теперь он не более чем частное лицо и будет посещать народное собрание наравне с остальными; этот намек ясно и разумно давал понять, что и Диону следовало сложить власть, раз общий враг был побежден. [256] Сдача Ортигии вызвала сильное возбуждение среди сиракузян. Они жаждали разрушить опасную цитадель, возведенную на этом острове старшим Дионисием; более того, они надеялись и ожидали увидеть уничтожение великолепного погребального памятника, построенного в его честь сыном, и развеяние пепла из урны. Из этих двух мер первая была насущной и бесспорной необходимостью, которую Диону следовало выполнить без малейшего промедления; вторая же была уступкой естественному в тот момент народному негодованию и послужила бы свидетельством осуждения старого деспотизма. Однако Дион не сделал ни того, ни другого. Именно Гераклид осудил его и предложил снести дионисиеву Бастилию, тем самым связав свое имя с мерой, которую с энтузиазмом осуществил Тимолеон одиннадцать лет спустя, едва став хозяином Сиракуз. Мало того, что Дион [стр. 122] не инициировал уничтожение этой опасной твердыни, но когда Гераклид предложил это, он воспротивился и помешал осуществлению замысла. [257] Мы увидим, как это же убежище будет служить последовательным тиранам – сохраненное Дионом для них так же, как и для себя, и уничтоженное лишь истинным освободителем Тимолеоном.