Джордж Грот – История Греции. Том 11 (страница 25)
Первой и самой насущной необходимостью было потушить пожары; однако немалое число солдат Нипсия было обнаружено разбросанными по улицам и домам, убитыми с добычей на плечах. Даже после того, как город был очищен от врагов, все силы были брошены на борьбу с огнем, и лишь кропотливые усилия в течение дня и следующей ночи позволили его остановить. [237]
На следующий день Сиракузы были уже другим городом: обезображенные следами огня и вражеских солдат, но освеженные в сердцах граждан, чувствовавших, что они избежали худшего. Главное – город проникся обновленным политическим духом и глубоким чувством покаянной благодарности к Диону. Все те стратеги, которые были избраны на последних выборах благодаря яростному противостоянию ему, немедленно бежали; кроме Гераклида и Феодота. Эти двое были его самыми яростными и опасными врагами, но, видимо, знали его характер лучше своих коллег и потому не колебались, вверяя себя его милосердию. Они сдались, признали свою вину и умоляли о прощении. Его великодушие (говорили они) засияет еще ярче, если он теперь возвысится над справедливым гневом к заблуждающимся соперникам, стоящим перед ним смиренно и стыдящимся прежнего противодействия, умоляя его поступить с ними лучше, чем они поступили с ним.
Если бы Дион поставил их просьбу на голосование, оно было бы отвергнуто подавляющим большинством. Его солдаты, недавно лишенные жалования, еще пылали негодованием против виновников этой несправедливости. Его друзья, напоминая ему о жестоких и беспринципных нападках, которые он и они пережили от Гераклида, призывали его очистить город от того, кто злоупотреблял народными формами ради целей, едва ли менее пагубных, [p. 113] чем сам деспотизм. Жизнь Гераклида висела на волоске. Не высказывая четкого мнения, Диону достаточно было сохранять двусмысленное молчание, позволив народному чувству проявиться в вердикте, которого требовала одна сторона и которого ожидала другая.
Тем больше было всеобщее изумление, когда он взял на себя ответственность простить Гераклида, добавив в объяснение и утешение [238] разочарованным друзьям:
«Другие полководцы большую часть своей подготовки посвящали оружию и войне. Моя долгая подготовка в Академии была направлена на то, чтобы помочь мне победить гнев, зависть и все злобные чувства. Чтобы показать, что я извлек пользу из этих уроков, недостаточно просто исполнять свой долг перед друзьями и честными людьми. Истинное испытание – если, будучи обиженным, я окажусь снисходительным и мягким к обидчику. Я хочу доказать, что превосхожу Гераклида больше в доброте и справедливости, чем во власти и уме. Успехи в войне, даже достигнутые в одиночку, наполовину зависят от удачи. Если Гераклид был коварен и зол из-за зависти, Диону не подобает пятнать добродетельную жизнь, подчиняясь гневу. Да и человеческая порочность, как бы велика она ни была, редко доходит до такого упорного варварства, чтобы не смягчиться под воздействием доброго и великодушного обращения со стороны стойких благодетелей.» [239]
Мы можем с уверенностью принять это за подлинную речь Диона, переданную его спутником Тимонидом и таким образом попавшую в биографию Плутарха. Она придает особый интерес как раскрытие мотивов поступка, который сопровождает. Искренность изложения не вызывает сомнений, ибо все обычные мотивы ситуации диктовали противоположное поведение; и будь Дион на месте своего соперника, его жизнь наверняка не пощадили бы. Он гордился (с чувством, отчасти напоминающим Калликратида, [240] освободившего пленных при Метимне) тем, что воплотил в ярком поступке высокую мораль, усвоенную в Академии, – тем более, что случай предоставлял все соблазны отступить от нее. [p. 114]
Убеждая себя, что он может ярким примером устыдить и смягчить взаимные жестокости, столь частые в греческой партийной борьбе, и считая амнистию Гераклида достойным продолжением великодушного порыва, побудившего его выступить из Леонтин в Сиракузы, – он, вероятно, гордился обоими поступками больше, чем самой победой.
Вскоре нам предстоит с горечью убедиться, что его ожидания полностью обманулись. И мы можем быть уверены, что в то время суждение о его поступке по отношению к Гераклиду было совсем иным, чем сейчас. Среди его друзей и солдат великодушие акта забылось бы перед его неосмотрительностью. Среди врагов оно вызвало бы удивление, возможно, восхищение – но немногие были бы примирены или превратились в друзей. В сердце самого Гераклида сам факт, что он обязан жизнью Диону, стал бы новым и невыносимым унижением, которое внутренняя Эриния толкала бы его отомстить.
Диону говорили – и друзья, и инстинкт его солдат – что, уступив великодушному чувству, он пренебрег разумными последствиями; и что Гераклид, оставаясь в Сиракузах, станет для него и его сторонников только опаснее, чем прежде. Не лишая его жизни, Дион мог бы изгнать его из Сиракуз; и такой приговор, учитывая нравы времени, сочли бы великодушием.
Следующей задачей Диона стало восстановление осадной стены вокруг Ортигии, частично разрушенной во время последней вылазки Нипсия. Каждый сиракузский гражданин получил указание срезать кол и доставить его к месту работ; после чего в течение ночи солдаты восстановили частокол, заделав проломы в линии осады [241]. Обеспечив таким образом защиту города от Нипсия и его гарнизона, Дион приступил к погребению многочисленных погибших во время вылазки, а также к выкупу пленных, числом не менее двух тысяч, которых удерживали в Ортигии [241]. Не забыли и о трофее, принесённом богам в честь победы, сопровождавшемся жертвоприношением [242].
Затем было созвано народное собрание для избрания новых стратегов вместо бежавших. На нём Гераклид [стр. 115] сам предложил назначить Диона стратегом-автократором с полномочиями как на суше, так и на море. Предложение было с одобрением встречено знатными гражданами, но бедняки, особенно моряки, сохраняли верность Гераклиду. Они предпочитали служить под его командованием и громко требовали назначить его навархом, а Диона – стратегом сухопутных сил. Вынужденный согласиться на это, Дион настоял лишь на отмене ранее принятого постановления о перераспределении земель и домов [243].
Положение дел в Сиракузах теперь было чревато раздорами. На суше Дион обладал диктаторской властью, тогда как на море его заклятый враг Гераклид, избранный отдельно и независимо, командовал флотом. Неограниченные полномочия Диона, осуществляемые человеком гордым, хоть и благородным, но крайне неприветливым в общении, неизбежно вызывали недовольство, как только утихли восторги от недавнего освобождения. Это открывало широкие возможности для оппозиции Гераклида, часто имевшей под собой справедливые основания. Впрочем, тот не собирался ждать повода. Командуя сиракузским флотом в Мессене, где он вёл войну против Дионисия в Локрах, Гераклид не только пытался поднять моряков против Диона, обвиняя его в стремлении к тирании, но и вступил в тайные переговоры с общим врагом – Дионисием – через посредничество спартанца Фаракса, командовавшего войсками тирана. Когда его интриги раскрылись, влиятельные граждане Сиракуз выступили против них с резким осуждением. Судя по скудным сведениям Плутарха, военные операции были сорваны, и флот вынужден был вернуться в Сиракузы. Здесь конфликт разгорелся с новой силой: моряки поддерживали Гераклида, а знать – Диона. Раздоры зашли так далеко, что город страдал не только от беспорядков, но и от перебоев с продовольствием [244].
Среди тягот, выпавших на долю Диона, немалой была и обида, нанесённая ему собственными друзьями и солдатами, напомнившими [стр. 116] о своих предостережениях, когда он пощадил Гераклида. Тем временем Дионисий отправил в Сицилию отряд под командованием Фаракса, который расположился лагерем в Неаполе на территории Агригента. Какое место этот манёвр занимал в общем плане действий, остаётся неясным, поскольку Плутарх упоминает лишь то, что связано с конфликтом Диона и Гераклида. Для атаки на Фаракса сиракузские силы выступили в поход: флот под командованием Гераклида, сухопутные войска – под началом Диона. Последний, считая сражение нецелесообразным, был вынужден пойти на риск из-за намёков Гераклида и криков моряков, обвинявших его в намеренном затягивании войны ради сохранения своей диктатуры. Дион атаковал Фаракса, но был отбит. Однако поражение не было сокрушительным, и он готовился к новой атаке, когда получил известие, что Гераклид с флотом ушёл и на всех парусах возвращается в Сиракузы с целью захватить город и запереть ворота перед Дионом и его войсками. Лишь быстрые и решительные действия могли сорвать этот план. Немедленно покинув лагерь с лучшими всадниками, Дион поскакал назад, преодолев семьсот стадий (около восьмидесяти двух миль) за короткое время и опередив Гераклида [245].
Разоблачённый и посрамлённый, Гераклид предпринял новую интригу против Диона через спартанца Гесила, присланного Спартой (узнавшей о раздорах в Сиракузах) с предложением возглавить войска (подобно Гилиппу). Гераклид с готовностью воспользовался прибытием этого человека, убеждая сиракузян принять спартанца в качестве верховного командующего. Но Дион возразил, что среди самих сиракузян достаточно достойных военачальников, а если уж нужен спартанец, то он сам, по общественному решению, является таковым. Гесил, разобравшись в ситуации, проявил мудрость и не только отказался от притязаний, но и приложил все усилия к примирению Диона и Гераклида. Понимая, что вина лежала на последнем, он заставил его поклясться в исправлении самыми страшными клятвами. Гесил поручился [стр. 117] за соблюдение соглашения, но для верности большая часть сиракузского флота (главного орудия Гераклида) была распущена, оставив лишь необходимое для блокады Ортигии [246].