Джордж Грот – История Греции. Том 11 (страница 17)

Каким бы ни было его уныние прежде, теплый прием не мог не вселить в него надежд. Одна из царских колесниц встретила его при высадке и доставила к месту проживания. Дионисий принес благодарственную жертву богам за его благополучное прибытие. Пиры в акрополе стали отличаться скромностью и трезвостью. Никогда еще Дионисия не видели столь мягким в ответах просителям или ведении государственных дел. Он тут же начал брать уроки геометрии у Платона. Разумеется, все вокруг внезапно прониклись страстью к геометрии; [146] полы были усыпаны песком, и повсюду виднелись лишь треугольники и другие фигуры, начертанные на нем, с толпами слушателей вокруг толкователей. Для тех, кто жил в акрополе при прежнем тиране, эта перемена была более чем удивительна. Но их изумление сменилось тревогой, когда во время очередного жертвоприношения Дионисий сам остановил глашатая, произносившего традиционную молитву богам – «Да пребудет тирания нерушимой вовеки». «Стой! – сказал Дионисий глашатаю. – Не навлекай на нас таких проклятий!» [147] Для ушей Филиста и старых политиков [с. 72] эти слова предвещали не что иное, как революцию в династии и гибель сиракузской власти. «Один афинский софист, – восклицали они, – вооруженный лишь языком и репутацией, завоевал Сиракузы – то, чего не смогли добиться тысячи его соотечественников, бесславно погибших полвека назад». [148] Их отвращение было неописуемо, когда они видели, как Дионисий отрекается в пользу Платона, променяв заботу о своей огромной власти и владениях на геометрические задачи и рассуждения о высшем благе.

На мгновение Платон казался тираном Сиракуз, так что благородные цели, ради которых трудился Дион, казались достижимыми – полностью или частично. И, насколько мы можем судить, они действительно были в значительной степени достижимы – если бы эта ситуация, столь важная и чреватая последствиями для жителей Сицилии, была использована должным образом. При всем почтении к величайшему философу древности, мы вынуждены признать, что, судя по его собственным словам, он не только не сумел воспользоваться ситуацией, но даже усугубил ее неуместной строгостью. Восхищаться философией в лице ее выдающихся учителей – одно дело; изучать и усваивать ее – другой этап, более редкий и трудный, требующий усердного труда и незаурядных способностей; тогда как то, что Платон называл «философской жизнью», [149] или практическим преобладанием хорошо обученного ума и тщательно выбранных этических целей, соединенных с минимумом [с. 73] личных желаний, – это третий этап, еще более высокий и редкий. Дионисий же достиг лишь первого этапа. Он испытывал горячее и глубокое восхищение Платоном. Это чувство он впитал из наставлений Диона; и мы увидим из его последующего поведения, что это чувство было и искренним, и стойким. Но он восхищался Платоном, не имея ни склонности, ни таланта подняться выше и обрести то, что Платон называл философией. Уже то было неожиданной удачей и большой заслугой неутомимого энтузиазма Диона, что Дионисий дошел до восхищения Платоном, призвал его и поставил рядом с собой как духовную власть рядом со светской. Это было больше, чем можно было ожидать; но требовать большего и настаивать, чтобы Дионисий пошел в школу и прошел курс умственного перерождения, – было целью едва ли достижимой и явно вредной в случае неудачи. К сожалению, именно эту ошибку, кажется, совершили Платон и – из почтения к Платону – Дион. Вместо того чтобы воспользоваться существующим рвением Дионисия, чтобы побудить его к активным политическим мерам на благо жителей Сиракуз и Сицилии, используя весь авторитет, который в тот момент был бы непререкаем, – вместо того чтобы ободрить его против беспочвенных страхов или трудностей исполнения и позаботиться о том, чтобы ему воздали должное за все добро, которое он действительно совершил, задумал или принял, – Платон отложил все это как дела, к которым его царственный ученик еще не созрел. Он и Дион начали обращаться с Дионисием, как исповедник с кающимся; исследовать его внутреннего человека [150] – выставлять напоказ его недостойность – показывать, что [с. 74] его жизнь, воспитание, окружение были порочны – настаивать на покаянии и исправлении, прежде чем он мог получить отпущение грехов и быть допущенным к активной политической жизни – говорить ему, что он должен исправиться и стать разумным и умеренным человеком, прежде чем будет готов всерьез взяться за управление другими.

Такой язык Платон и Дион держали с Дионисием. Они хорошо знали, что ступают по зыбкой почве – что, раздражая горячего коня в чувствительном месте, они не застрахованы от его ударов. [151] Соответственно, они прибегали к многословным и двусмысленным выражениям, чтобы смягчить нанесенную обиду. Но эффект был не меньшим: Дионисий разочаровался в своих порывах к политическому благу. Платон не только отказался от собственных политических рекомендаций, но и охладил, вместо того чтобы поддержать, положительные добрые намерения, которые Диону уже удалось внушить. Дионисий открыто заявлял в присутствии Платона о своем желании и намерении превратить свою тиранию в Сиракузах в ограниченную монархию и восстановить эллинизированные города Сицилии. Это были две великие цели, к которым Дион так щедро вел его и ради которых он призвал Платона. Но что говорит Платон, когда звучит это важное заявление? Вместо похвалы или ободрения он сухо замечает Дионисию: «Сначала пройди свое обучение, а потом делай все это; иначе оставь как есть». [152] Позже Дионисий жаловался, и не без оснований (когда Дион был в изгнании, угрожая нападением на Сиракузы при благосклонных симпатиях Платона), что великий философ фактически удерживал его (Дионисия) от осуществления тех же важных улучшений, которые теперь поощрял Диона совершить вооруженным вторжением. Платон впоследствии остро чувствовал этот упрек; но даже его собственное оправдание доказывает, что он был в основном заслужен.

Плутарх отмечает, что Платон испытывал гордое сознание философского достоинства, пренебрегая уважением к лицам и отказывая недостаткам Дионисия в большей снисходительности, чем он проявил бы к обычному ученику Академии. [153] Если мы признаем за ним это чувство, само по себе достойное, то только за счет его пригодности к практической жизни; допуская (чтобы процитировать замечательную фразу из одного из его собственных диалогов), что «он пытался иметь дело с отдельными людьми, не зная правил искусства или практики, относящихся к человеческим делам». [154] Дионисий не был обычным учеником, и Платон не мог разумно ожидать от него такой же безмерной покорности, когда на его уши влияло столько враждебных сил. И дело касалось не только Платона и Дионисия. Были, во-первых, Дион, чье положение было под угрозой, – а во-вторых, и что еще важнее, облегчение участи жителей Сиракуз и Сицилии. Ради них и от их имени Дион трудился с таким рвением, что вдохновил [с. 76] Дионисия на готовность выполнить два лучших решения, которые допускала ситуация; решения, не только сулящие пользу народу, но и укрепляющие положение Диона – поскольку, если бы Дионисий вступил на этот путь, Дион стал бы ему незаменим как союзник и исполнитель.

Вовсе не факт, что такие планы могли быть успешно реализованы, даже при полной искренности Дионисия и энергии Диона. Для всех правил творить зло легко – осуществлять полезные изменения трудно; и для греческого тирана это было особенно верно. Те огромные наемные силы и другие инструменты, которые были крепки как адамант для угнетающего правления старшего Дионисия, оказались бы едва ли управляемыми, а возможно, даже препятствующими, если бы его сын попытался использовать их для более либеральных целей. Но эксперимент все же мог бы быть проведен с немалыми шансами на успех – если бы только Платон, в период своего недолгого духовного авторитета в Сиракузах, точнее оценил практическое влияние, которое философ мог разумно надеяться оказать на Дионисия. Я делаю эти замечания о нем с искренним сожалением; но я сильно ошибаюсь, если впоследствии он не услышал их в более горьких выражениях от изгнанного Диона, на которого в основном легли последствия этой ошибки.

Вскоре атмосфера в Сиракузах омрачилась. Консервативная партия – сторонники старой тирании во главе с ветераном Филистом – вела свою игру куда лучше, чем реформаторы во главе с Платоном или Дионом после прибытия Платона. Филист видел, что Дион, как человек сильных патриотических порывов и энергичный исполнитель, был настоящим врагом, на которого нужно было направить удар. Он не упускал ни одной возможности оклеветать Диона и настроить Дионисия против него. Шепоты и искажения из тысячи разных источников осаждали слух Дионисия, пугая его мыслью, что Дион узурпирует реальную власть в Сиракузах с целью в конечном итоге передать ее детям Аристомахи и править от их имени. Платона привезли сюда (как говорили) как пособника заговора, чтобы склонить Дионисия к праздным умствованиям, ослабить его активную энергию и в конечном итоге отстранить; чтобы вся серьезная политическая деятельность [с. 77] перешла в руки Диона. [155] Эти враждебные интриги не были секретом для самого Платона, который вскоре после прибытия начал замечать признаки их ядовитой активности. Он искренне пытался противодействовать им; [156] но, к несчастью, язык, которым он сам обращался к Дионисию, как раз давал им наилучшие шансы на успех. Когда Дионисий рассказывал Филисту или другим придворным, как Платон и Дион унижали его в его собственных глазах и говорили ему, что он недостоин править, пока не пройдет полного очищения, – его призывали воспринимать это как высокомерие и оскорбление; и уверяли, что это могло исходить только из желания лишить его власти в пользу Диона или, возможно, детей Аристомахи с Дионом в качестве регента.