Джордж Грот – История Греции. Том 11 (страница 15)

Таковы были надежды и замыслы, зародившиеся в юном уме Диона под влиянием Платона – надежды, чреватые будущими последствиями, которых ни один из них не предвидел, и достойные сравнения с теми восторженными устремлениями, [стр. 60] которые столетием позже молодые спартанские цари Агис и Клеомен почерпнули отчасти из бесед с философом Сфером. [122] Никогда прежде Платон не встречал ученика, который так быстро усваивал, так глубоко обдумывал или так страстно принимал к сердцу его уроки. [123] Воспламенённый новым влечением к философии как высшему путеводителю добродетельного поведения, Дион изменил свой образ жизни, променяв роскошь сицилийского богача на простую пищу и упорядоченные занятия, подобающие последователю Академии. В этом направлении он стойко шёл все годы пребывания при дворе Дионисия, несмотря на непопулярность среди ближайшего окружения. Его энтузиазм даже заставил его поверить, что самого тирана, неспособного противостоять убедительной речи, обратившей его самого, можно мягко склонить к использованию своей огромной силы в благих и преобразовательных целях. Поэтому Дион, пригласив Платона в Сиракузы, устроил ему встречу с Дионисием. Как жалко провалилась эта затея, рассказано в предыдущей главе. Вместо того чтобы обрести нового последователя, философу повезло спасти собственную жизнь и выбраться из этой львиной берлоги, куда его завлекла неосмотрительная горячность молодого друга.

Жестокое обращение Дионисия с Платоном стало для Диона болезненным, но поучительным предостережением. Не отказываясь ни от своих убеждений, ни от избранного философского образа жизни, он понял, что необходимо терпение, и вёл себя так, чтобы сохранить неизменными благосклонность и доверие Дионисия. Такую политику ему, вероятно, рекомендовал бы и сам Платон в надежде на лучшее будущее. Но её особенно настойчиво поддерживали пифагорейцы Южной Италии, среди которых был Архит, известный не только как математик и друг Платона, но и как главный политический магистрат Тарента. Для этих людей, живших все в пределах досягаемости, [124] если не под властью грозного сиракузского тирана, было бы неоценимой выгодой иметь такого друга, как Дион, близкого к нему, пользующегося его доверием и служащего для них щитом от его гнева или вмешательства. Дион, преодолев свою природную непреклонность, вёл себя по отношению к Дионисию умело и осмотрительно. Тирран поручал ему несколько важных дел, особенно посольства в Карфаген, которые он исполнял успешно, с особым успехом проявляя красноречие, а также выполнение различных жестоких приказов, которые он по-человечески смягчал тайно. [125] После смерти Теарида Дионисий выдал за Диона свою дочь Арету и до конца оказывал ему благосклонность, терпя от него свободу критики, которую не потерпел бы ни от какого другого советника.

За долгие годы до смерти тирана Дион, несомненно, находил возможности посещать Пелопоннес и Афины – ради великих празднеств и других целей. Так он поддерживал дружбу и философское общение с Платоном. Будучи министром, родственником и, возможно, предполагаемым наследником могущественнейшего из греческих правителей, он везде пользовался большим влиянием, усиленным его философией и красноречием. Спартанцы, в то время союзники Дионисия, оказали Диону редкую честь, даровав ему гражданство; [126] другие города также выражали ему почтение. Эти почести повышали его репутацию в Сиракузах, а посещения Афин и городов Центральной Греции расширяли его знакомство как с политиками, так и с философами.

В конце концов наступила смерть старшего Дионисия, вызванная неожиданным приступом лихорадки после нескольких дней болезни. Он не сделал никаких особых распоряжений относительно преемственности власти. Поэтому, как только врачи объявили, что он находится в смертельной опасности, между двумя его семьями началось соперничество: с одной стороны, Дионисий Младший, его сын от локрийской жены Дориды; с другой – его жена Аристомаха и ее брат Дион, представлявшие интересы ее детей Гиппарина и Нисея, которые были тогда еще очень малы. Дион, желая обеспечить этим двум юношам либо долю в будущей власти, либо иные выгодные условия, попросил разрешения подойти к ложу больного. Но врачи отказали ему, не поставив в известность младшего Дионисия; тот, решив воспрепятствовать этому, приказал дать отцу снотворное, после чего тот уже не очнулся и никого не увидел. [127]

Таким образом, встреча с Дионом не состоялась, и отец умер, не оставив никаких распоряжений. Дионисий Младший, как старший сын, беспрепятственно унаследовал власть. Его представили так называемому народному собранию сиракузян, [128] где он произнес несколько примирительных фраз, прося сохранить к нему ту благосклонность, которую они так долго проявляли к его отцу. [стр. 63] Разумеется, новому владыке войск, сокровищ, складов и укреплений Ортигии – тех «адамантовых оков», которые, как хорошо известно, делали излишней любую реальную народную поддержку, – не отказали в согласии и приветственных возгласах.

Дионисий II (или Младший), которому было тогда около двадцати пяти лет, был юношей с немалыми природными способностями и живым, импульсивным умом; [129] однако слабым и тщеславным по характеру, склонным к переменчивым капризам и жаждавшим похвалы, но неспособным на трудолюбивые или решительные усилия, чтобы ее заслужить. До сих пор он был совершенно неопытен в каком-либо серьезном деле. Он не служил в армии и не участвовал в обсуждении политических вопросов, поскольку отец, крайне ревнивый к власти, намеренно держал его в стороне от всего этого. Его жизнь протекала во дворце-акрополе Ортигии, среди всех удовольствий и роскоши, приличествующих княжескому положению, разнообразившихся любительскими занятиями столярным и токарным ремеслами. Тем не менее, вкусы отца привлекали во дворец некоторое количество поэтов, декламаторов, музыкантов и т. д., так что младший Дионисий успел приобрести вкус к поэтической литературе, которая открывала его ум благородным чувствам и возвышенным представлениям о доблести – больше, чем что-либо из его крайне ограниченного опыта. К философии, поучительным беседам, упражнениям разума он оставался чужд. [130] Но сама слабость и нерешительность его характера делали его восприимчивым – а возможно, и способным к улучшению – под воздействием сильной воли и влияния, исходящего из этой сферы, по крайней мере не меньше, чем из любой другой.

Таков был этот неофит, внезапно занявший место самого энергичного и могущественного деспота эллинского мира. Дион – человек зрелого возраста, известный заслугами и опытом, пользовавшийся полным доверием старшего Дионисия, – мог бы, вероятно, оказать серьезное сопротивление младшему. Но он ничего подобного не предпринял. Он признал и поддержал [стр. 64] молодого правителя с искренней преданностью, полностью отказавшись от тех планов (каковы бы они ни были) в пользу детей Аристомахи, которые побудили его просить последней встречи с умирающим. Стараясь укрепить и облегчить ход управления, он одновременно пытался завоевать влияние и преобладание над умом юного Дионисия. На первом заседании совета после вступления нового правителя Дион выделялся не только своей твердой преданностью, но и достойными речами, и разумными советами. Остальные советники – привыкшие при самовластном деспоте, только что сошедшем со сцены, к простой функции выслушивать, одобрять и исполнять его указания – истощались в комплиментах и общих фразах, выжидая, чтобы уловить настроение молодого князя, прежде чем высказать какое-либо определенное мнение. Но Дион, чья свобода речи находила отклик даже у старшего Дионисия, презирал подобные уловки, сразу перейдя к полному обзору текущего положения и предложив конкретные меры, которые следовало принять. Не может быть сомнений, что при передаче власти, столь зависевшей от личного духа прежнего правителя, требовалось множество предосторожностей, особенно в отношении наемных войск как в Сиракузах, так и в отдаленных владениях. Все эти насущные вопросы Дион изложил, сопроводив подходящими рекомендациями. Но самой серьезной из всех трудностей оставалась продолжающаяся война с Карфагеном, которую, как ожидалось, карфагеняне усилят, рассчитывая на шаткое положение и неопытность нового правителя. Эту проблему Дион взял на себя. Если совет сочтет нужным заключить мир, он обязался отправиться в Карфаген и провести переговоры – задача, которую он не раз выполнял при старшем Дионисии. Если же решено будет продолжать войну, он советовал немедленно снарядить внушительные силы, обещая выделить из своего немалого состояния сумму, достаточную для оснащения пятидесяти триер. [131]

Юный Дионисий был не только глубоко впечатлен мудростью и инициативностью Диона, но и [стр. 65] благодарен за его щедрое предложение как личной поддержки, так и денежной помощи. [132] Скорее всего, Дион действительно выполнил свое обещание, ибо для человека его склада деньги имели ценность лишь как средство расширения влияния и упрочения репутации. Война с Карфагеном, по-видимому, продолжалась по крайней мере еще год [133] и завершилась вскоре после этого. Однако она так и не достигла тех угрожающих масштабов, которых опасался совет. Но как потенциальная угроза она вселяла в Дионисия тревогу, усугублявшуюся другими трудностями его нового положения. Поначалу он болезненно осознавал свою неопытность, беспокоился о рисках, с которыми столкнулся впервые, и не только был открыт для советов, но и жаждал их, благодарный за любые предложения от тех, кому мог доверять. Дион, связанный давними узами и родством с династией Дионисиев, пользовавшийся большим доверием старшего тирана, чем кто-либо другой, и окруженный тем особым достоинством, которое аскетическая строгость жизни обычно придает с избытком, обладал всеми основаниями для такого доверия. И когда он оказался не только самым надежным, но и самым откровенным и бесстрашным из советников, Дионисий охотно подчинился как его рекомендациям, так и внушаемым им побуждениям.