Джордж Грот – История Греции. Том 11 (страница 14)

Если мы рассмотрим результаты войн, которые вёл Дионисий против карфагенян, от начала до конца его правления, то увидим, что он начал с потери Гелы и Камарины, а мир, позволивший ему сохранить сам Сиракузы, был достигнут не благодаря его успехам, а из-за эпидемии, погубившей его врагов; не говоря уже о предательском сговоре с ними, который, как я уже отмечал, вероятно, стал платой за их гарантию его власти. Его война против карфагенян в 397 г. до н. э. велась с большим рвением: он вернул Гелу, Камарину, Агригент и Селинунт и сулил решительный успех. Но вскоре удача вновь отвернулась от него. Он потерпел сокрушительные поражения и во второй раз спас Сиракузы лишь благодаря ужасной эпидемии, уничтожившей армию Гимилькона. В третий раз, в 383 г. до н. э., Дионисий безосновательно [с. 54] возобновил войну против Карфагена. После первоначальных блестящих успехов он вновь был полностью разбит и вынужден уступить Карфагену все земли к западу от реки Галик, а также выплачивать дань. Таким образом, разница между сицилийскими владениями Карфагена на момент начала его правления и его конца сводится к следующему: вначале они простирались до реки Гимера, а в конце – только до реки Галик. Пространство между ними включало Агригент с большей частью его территории, что и представляет собой объём эллинских земель, отвоёванных Дионисием у карфагенян.

Глава LXXXIV. СИЦИЛИЙСКИЕ ДЕЛА ПОСЛЕ СМЕРТИ ДИОНИСИЯ СТАРШЕГО – ДИОНИСИЙ МЛАДШИЙ И ДИОН.

Дионисий Старший в момент своей смерти хвастался, что оставил свою власть «скованной адамантовыми цепями»: то есть подкреплённой большим отрядом наёмников [111], хорошо обученных и щедро оплачиваемых, – неприступными укреплениями на острове Ортигия, – четырьмя сотнями военных кораблей, – огромными запасами оружия и военного снаряжения, – а также установленным устрашением умов сиракузян. Это и вправду были «адамантовы цепи» – пока у руля стоял такой человек, как Дионисий. Но он не оставил преемника, способного справиться с этой задачей, да и само преемство было небесспорным. У него были дети от двух жён, на которых он женился одновременно, как уже упоминалось. От локрийской жены Дориды у него был старший сын по имени Дионисий и ещё двое; от сиракузянки [с. 55] Аристомахи, дочери Гиппарина, – два сына, Гиппарин и Нисей, – и две дочери, Софросина и Арета [112]. Дионисий Младший на момент смерти отца и тёзки вряд ли был моложе двадцати пяти лет. Гиппарин, старший сын от другой жены, был значительно младше. Его мать Аристомаха долго оставалась бездетной; Дионисий Старший объяснял это колдовством матери локрийской жены и казнил предполагаемую чародейку [113].

Потомство Аристомахи, хотя и младшее из двух, получило значительные преимущества благодаря присутствию и поддержке её брата Диона. Гиппарин, отец Диона и Аристомахи, был главным пособником Дионисия Старшего в его первоначальном узурпации власти, желая восстановить своё состояние [114], растраченное из-за мотовства. Эта цель была достигнута настолько полно, что его сын Дион теперь был одним из богатейших людей Сиракуз [115], владея состоянием, оцениваемым более чем в сто талантов (около £23 000). Кроме того, Дион был зятем Дионисия Старшего, который выдал свою дочь Софросину замуж за своего сына (от другой матери) Дионисия Младшего, а свою дочь Арету – сначала за своего брата Феарида, а после смерти Феарида – за Диона. Как брат Аристомахи, Дион был, таким образом, шурином Дионисия Старшего и дядей как своей жены Ареты, так и Софросины, жены Дионисия Младшего; как муж Ареты, он был зятем Дионисия Старшего и свояком (а также дядей) жены Дионисия Младшего. Браки между близкими родственниками (за исключением связи между родными братом и сестрой) были обычным делом в греческих нравах. Не приходится сомневаться, что тиран считал гармонию, создаваемую такими узами между членами его двух семей и Дионом, частью тех «адамантовых цепей», которые удерживали его власть.

Помимо богатства и высокого положения, личность Диона сама по себе была яркой и выдающейся. Он обладал энергичным характером, большой храбростью и весьма значительными умственными способностями. Хотя по натуре он был надменен и презрителен к отдельным людям, его политические устремления отнюдь не были чисто корыстными и эгоистичными, как у Дионисия Старшего. Одушевлённый страстной любовью к власти, он в то же время проникся идеей упорядоченного государственного устройства и подчинения индивидуальной воли установленным законам – идеей, которая витала в греческих беседах и литературе и занимала высокое место в греческой морали. Более того, он был способен действовать с энтузиазмом и идти на любой риск ради своих убеждений.

Родившийся около 408 г. до н. э. [116], Дион достиг двадцати одного года в 378 г. до н. э., когда старший Дионисий, разрушив Регий и подчинив Кротон, достиг вершины своего могущества, став владыкой сицилийских и италийских греков. Пользуясь благосклонностью своего шурина Дионисия, Дион, несомненно, участвовал в войнах, которые принесли столь обширные владения, а также в жизни, полной удовольствий и роскоши, царившей среди богатых греков Сицилии и Италии и казавшейся афинянину Платону одновременно удивительной и [стр. 57] отталкивающей. [117] Этот великий философ посетил Италию и Сицилию около 387 г. до н. э., как уже упоминалось. Он был знаком и дружен с философской школой пифагорейцев – остатками того Пифагорейского братства, которое некогда оказывало столь мощное политическое влияние на города этих регионов и которое даже после полного политического упадка сохраняло значительную репутацию благодаря личным способностям и высокому положению своих членов, а также их склонности к уединённым занятиям, мистицизму и внутренней сплочённости. С этими пифагорейцами Дион, молодой человек с открытым умом и пылкими устремлениями, естественно, вступил в общение благодаря действиям старшего Дионисия в Италии. [118] Через них он познакомился с Платоном, беседы с которым стали переломным моментом в его жизни.

Мистический склад ума, лаконичная выразительность и математические изыскания пифагорейцев, несомненно, произвели на Диона впечатление – подобно тому, как Лисис, член этого братства, завоевал привязанность и повлиял на взгляды Эпаминонда в Фивах. Но способность Платона воздействовать на умы молодых людей была куда более впечатляющей и неотразимой. Он обладал обширным практическим опытом, мастерским пониманием политических и социальных вопросов и красноречием, чуждым пифагорейцам. Живое влияние сократических бесед, а также демократической атмосферы, в которой вырос Платон, развило в нём все коммуникативные способности его ума. И хотя эти способности ярко проявляются в его сохранившихся диалогах, есть основания полагать, что в устной беседе они были ещё сильнее – возможно, даже сильнее в 387 г. до н. э., когда он был ещё преимущественно сократиком Платоном, чем в более поздние годы, после того как впитал в себя определённую долю пифагорейского мистицизма. [119] Воспитанный при дворе Дионисия, привыкший видеть вокруг лишь раболепное подобострастие и роскошные удовольствия, незнакомый с открытой речью или широкими философскими дискуссиями, Дион увидел в Платоне нового человека и открыл для себя новый мир.

Идея свободного сообщества – с взаимосвязанными правами и обязанностями каждого гражданина, определяемыми законами и охраняемыми или навязываемыми силой, исходящей от коллективного целого, именуемого Городом, – занимала центральное место в обычной греческой морали, спонтанно владела сердцами любой греческой праздничной толпы и была отчасти усвоена Дионом, хотя и не из личного опыта, а от учителей, софистов и поэтов. Эта концепция, основополагающая как для философов, так и для простого народа, была не только изложена Платоном с выдающейся силой слова, но и возвышена благодаря усовершенствованиям и утончённости до идеального совершенства. Прежде всего, она основывалась на строгом, даже воздержанном и аскетическом, каноне в отношении личных удовольствий, а также на тщательном воспитании как ума, так и тела, подготавливающем каждого человека к надлежащему исполнению гражданских обязанностей. Эту тему Платон (как видно из его диалогов) раскрывал не просто как проповедник, но оживлял её острым и стимулирующим воздействием, подкрепляя обильными практическими примерами сократического диалога.

Если воздействие учителя здесь проявлялось с высочайшей эффективностью, то предрасположенность ученика позволяла ему воспринять это воздействие в полной мере. Дион изменился как в общественных взглядах, так и в личном поведении. Он вспомнил, что двадцать лет назад его родные Сиракузы были столь же свободны, как Афины. Он научился ненавидеть несправедливость деспотизма, уничтожившего её свободу, а затем поправшего и свободу многих других греков Италии и Сицилии. Ему было указано, что Сицилия наполовину одичала из-за иноземных наёмников, ввезённых как орудия тирании. Он замыслил возвышенную идею – или мечту – исправить всю эту накопленную несправедливость и страдания. Его желанием было сначала очистить Сиракузы от позора рабства и вновь облачить их в сияние и достоинство свободы – но не с целью восстановления прежнего народного правления, существовавшего до узурпации, а для установления усовершенствованной конституционной системы, созданной им самим, с законами, которые не только гарантировали бы личные права, но и воспитывали бы граждан, прививая им нравственность. [120] Роль, которую он себе представлял и которая подсказывалась ему беседами с Платоном, была не ролью тирана вроде Дионисия, а ролью деспотичного законодателя вроде Ликурга, [121] пользующегося моментом всевластия, дарованного ему благодарными гражданами в состоянии общественного смятения, чтобы создать хорошую систему, которая, будучи однажды запущенной, поддерживала бы себя, формируя умы граждан в соответствии со своей внутренней совершенностью. Освободив и преобразовав Сиракузы, Дион мечтал затем использовать силу Сиракуз не для уничтожения, а для возрождения других свободных эллинских общин по всему острову, изгнав оттуда всех варваров – как наёмников, так и карфагенян.