Джордж Грот – История Греции. Том 11 (страница 13)

Из двоих Дионисий был более обласкан судьбой. Оба, конечно, воспользовались одним вспомогательным преимуществом, отличавшим Сиракузы от других греческих городов: особым местоположением Ортигии. Этот островок словно специально был создан для того, чтобы служить отдельной крепостью – независимой от остальных Сиракуз и в то же время противостоящей им, – полностью контролируя гавань, доки, военный флот и морские подступы. Но, кроме того, Дионисий несколько раз удостаивался особого вмешательства богов в свою пользу, порой в самые критические моменты: именно так враги (а без сомнения, и друзья тоже) объясняли те неоднократные эпидемии, которые поражали карфагенские армии с куда большей смертоносностью, чем копья сиракузских гоплитов. В четырёх или пяти отдельных случаях за время жизни Дионисия мы читаем о том, как этот невидимый враг уничтожал карфагенян и в Сицилии, и в Африке, но щадил сиракузян. Дважды он останавливал победоносное продвижение Гимилькона: первый раз – после захвата Гелы и Камарины, второй – когда тот, одержав крупную морскую победу у Катаны, привёл своё многочисленное войско под стены Сиракуз и фактически овладел открытым пригородом Ахрадиной. В обоих случаях чума полностью меняла ход [с. 48] войны, вознося Дионисия от угрозы гибели – к гарантированной безопасности в первом случае и к безмерному триумфу во втором. Мы обязаны учитывать это везение (которого Агафоклу никогда не выпадало), когда рассматриваем долгое процветание Дионисия [96] и принимаем, как по справедливости должны, панегирик Сципиона Африканского.

Предыдущая глава подробно изложила средства, с помощью которых Дионисий достиг своей цели и удерживал ее; методы Агафокла – схожие по духу, но еще более мрачные в деталях – будут рассмотрены позже. То, что Гермократ – занимавший с честью высшие государственные должности и привыкший вести за собой людей – стремился стать тираном, не было необычным явлением в греческой политике; но то, что Дионисий вознамерился взойти по той же лестнице, казалось абсурдным или даже безумным – если использовать выражение Исократа. [97] И если, несмотря на такое невыгодное положение, он сумел надеть на своих сограждан, привыкших считать свободное устройство своим неотъемлемым правом, те «адамантовые цепи», которые, как известно, они ненавидели, – мы можем быть уверены, что его план действий был искусно выбран и проводился с величайшей настойчивостью и дерзостью; но мы также можем быть уверены, что он был крайне гнусен.

Механизм обмана, с помощью которого народ должен был быть введен во временное подчинение как прелюдия к механизму силы, призванному сделать это подчинение вечным против их воли, – был излюбленным инструментом греческих узурпаторов. Но редко когда он предварялся более наглой клеветой или осуществлялся с большей мерой насилия и грабежа, чем в случае Дионисия. Правда, вначале его мощно поддержала опасность, угрожавшая Сиракузам со стороны карфагенского оружия. Но его схема узурпации, вместо того чтобы уменьшить эту опасность, лишь значительно ее усилила, расколов город в столь критический момент. Дионисий ничего не добился в своей первой экспедиции для помощи Геле и Камарине. [стр. 49] Он был вынужден отступить с таким же позором, как и те прежние военачальники, которых он так яростно поносил; и, по-видимому, с еще большим позором – поскольку есть серьезные основания полагать, что он вступил в предательский сговор с карфагенянами. Спасение Сиракуз в тот опасный момент произошло не благодаря энергии или способностям Дионисия, а благодаря своевременной эпидемии, которая вывела из строя Гимилькона в разгар победоносного наступления.

Дионисий обладал не только талантом организовывать и смелостью утверждать деспотизм, более грозный, чем все, что знали современные ему греки, но и систематической осмотрительностью, позволившей ему сохранить его нетронутым в течение тридцати восьми лет. Он тщательно поддерживал те две меры предосторожности, которые Фукидид называет причинами устойчивости власти афинского Гиппия при схожих обстоятельствах – устрашение граждан и тщательная организация наемников вместе с щедрой оплатой их службы. [98] Он был умерен в удовольствиях; ни одна из его страстей не толкала его к насилию. [99] Это воздержание существенно продлило его жизнь, поскольку многие греческие тираны погибали из-за отчаянных актов мести, спровоцированных их злодеяниями. У Дионисия все прочие страсти были поглощены жаждой власти – как внутри страны, так и за ее пределами; а также жаждой денег как средства к власти. На службу этой главной страсти были направлены все его силы, а также те огромные военные ресурсы, которые его беспринципные способности помогали и накапливать, и пополнять.

О том, как пополнялась его казна, учитывая постоянные крупные расходы, [стр. 50] мы знаем мало. Однако нам известно, что его поборы с сиракузян были чрезмерными; [100] что он не останавливался перед разграблением самых священных храмов; и что он оставил после себя репутацию мастера изощренных способов вытягивания денег у подданных. [101] Помимо большого гарнизона иностранных наемников, обеспечивавших выполнение его приказов, он содержал регулярную сеть шпионов, по-видимому, обоих полов, внедренных среди граждан. [102]

Огромная каменоломня-тюрьма в Сиракузах была его творением. [103] Как общая расплывчатая картина, так и фрагментарные детали его правления сиракузянами предстают перед нами в образе не иначе как угнетающего и хищного тирана, по чьему повелению погибли бесчисленные жертвы; более десяти тысяч, согласно общему выражению Плутарха. [104] Он щедро обогатил своих младших братьев и соратников; среди последних особенно выделялся Гиппарин, вернувший себе состояние, равное или даже большее того, что было растрачено его распутством. [105] Но мы также слышим о поступках Дионисия, выдающих ревнивый и жестокий нрав даже по отношению к близким родственникам. И кажется несомненным, что он никому не доверял, даже им; [106] что хотя на поле боя он был бесстрашным воином, его подозрительность и тревожная боязнь каждого, кто приближался к нему, доходили до мучительной крайности и распространялись даже на его жён, братьев и дочерей. Боясь допустить кого-либо с бритвой к своему лицу, он, как говорят, сам опаливал себе бороду горячим углём. И его брата, и сына обыскивали на предмет скрытого оружия и даже заставляли переодеваться в присутствии стражи, прежде чем допустить к нему. Офицер охраны по имени Марсий, увидевший во сне, как убивает Дионисия, был казнён за этот сон – как доказательство того, что его дневные мысли должны были вращаться вокруг подобного замысла. И уже упоминалось, что Дионисий казнил мать одной из своих жён, заподозрив, что та навела порчу, сделав другую бесплодной, – а также сыновей локрийского гражданина Аристида, который с негодованием отказался отдать ему в жёны свою дочь. [107]

Таковы были условия существования – постоянное недоверие, опасность даже от ближайших родственников, вражда как к каждому свободному человеку с достоинством, так и с его стороны, и опора лишь на вооружённых варваров или вольноотпущенников – которые окружали почти каждого греческого деспота и от которых не был избавлен величайший тиран своей эпохи. Хотя философы настойчиво утверждали, что такой человек должен быть несчастен, [108] сам Дионисий, как и большинство восхищённых зрителей, вероятно, считал, что тяготы его положения с лихвой искупаются его устрашающим величием и полным осуществлением честолюбивых мечтаний, хоть и омрачаемых мучительными страданиями, когда его ранили в самое уязвимое место, и когда вместо восхищения он получал оскорбления – как на памятном Олимпийском празднестве 384 года до н. э., описанном выше. Но [p. 52] сиракузяне, над которыми он властвовал, не получали никакой компенсации за страдания от его сборщиков налогов, от его гарнизона галлов, иберов и кампанцев в Ортигии, от его шпионов, тюрем и палачей.

И страдали не только Сиракузы. Правление старшего Дионисия было губительным для эллинского населения в целом, как Сицилии, так и Италии. Сиракузы превратились в мощную крепость с огромной военной силой в руках её правителя, «чей принцип [109] заключался в том, чтобы втиснуть в неё всю Сицилию», тогда как остальные свободные эллинские общины приходили в упадок, порабощались и обезлюдевали. В этом отношении скорбные свидетельства Лисия и Исократа, уже упомянутые, подтверждаются письмами очевидца – Платона. В своих советах, данных сыну и преемнику Дионисия, Платон настоятельно рекомендует ему две вещи: во-первых, для сиракузян – превратить унаследованную им жестокую тиранию в правление царя, управляющего мягко и по твёрдым законам; во-вторых, восстановить и заселить заново, под свободными конституциями, прочие эллинские общины Сицилии, которые к моменту его вступления на престол почти одичали и обезлюдели. [110] Старший Дионисий ввёл в Сицилию множество наёмников, с помощью которых он завоёвывал земли и для которых создавал поселения за счёт покорённых эллинских городов. В Наксосе, Катане, Леонтинах и Мессене прежние жители были изгнаны, а их места заняли галльские и иберийские наёмники. Общины, претерпевшие такие изменения, с их бывшими свободными гражданами, низведёнными до положения зависимых или изгнанников, не только перестали быть чисто эллинскими, но и стали гораздо менее населёнными и процветающими. Подобным же образом Дионисий уничтожил и поглотил Сиракузами и Локрами некогда автономные эллинские общины Регия, Гиппония и Каулония на италийской стороне пролива. Во внутренних областях Италии он вступил в союз с варварскими луканами, которые даже без его помощи теснили италийских греков на побережье.