Джордан Проссер – BIG TIME: Все время на свете (страница 2)

Он говорит, что поступает дрянь преимущественно с крайнего севера Куксленда – из крохотных городков в буше, из прибрежных общин, где еще работают порты, со старых горных выработок, где не используются взлетные полосы. Говорит, что по месту раздобыть можно вполне задешево, скидка на «покупку местного», что для разнообразия приятно, если учитывать, как эти шарлатаны (словцо Тревора) в Южной Америке и Штатах начиная с 1960-х наценивают поставки кокса в Австралазию типа на 250 процентов.

– Но чего еще ждать от ЦРУ.

А вот за пределами ФРВА – совсем другое дело. Товар бесценный. Редкий, днем с огнем не найти. Пусть даже Б на рынке всего где-то год, Тревор говорит, что целые наркоимперии в Северной и Центральной Америке из кожи вон лезут, лишь бы тот им в лапы попал. Он постоянно употребляет слово прибыльный и при этом облизывает губы, которые, что уж там, выглядят вполне пересохшими. Именно поэтому Тревор и решил начать провозить эту штуку. Высокий риск, высокое вознаграждение. У Тревора грандиозные планы, понимаешь: есть куда поездить, есть чем стать. Кладбищенская смена ему нравится, но ему не хочется работать на ней вечно. Он желает выступать на громадных сценах. Желает сидеть на диванах и опрашиваться ведущими ночных ток-шоу. Желает сделать свой мир намного шире, чем он есть сейчас.

Джулиан знаком с тем типом наркодельца, какой представляет собой Тревор: квадратные субъекты из верхушки среднего класса, не выкурившие и косяка, пока им не стало под тридцать, цепляются за высоты нравственности, пока все остальные вокруг дуют, ширяются и ебутся почем зря все свои годы в универах. Затем наконец однажды поддаются – от скуки, или за компанию, или просто от постепенного и неизбежного ослабления морали, – и выясняется, что на самом деле они намного умней и лучше приспособлены, нежели ваш средний никчемный сбытчик, поэтому неожиданно люди повыше на лестнице предпочитают работать с ними, а не с кем-то еще, и квадраты принимаются карабкаться по этой лестнице. У таких парней функциональные отношения со своими семьями. Эти парни умеют делить в столбик в уме. Они кадровики, классические музыканты, счетоводы, стюарды за сорок в багряных жилетках и «цыц-песиках»[2]. Джулиан против такого рода сбытчика не возражает, поскольку их запоздало развившаяся надменность скорее означает, что они дают тебе много дряни за так.

– По капле в оба глаза, – говорит Тревор. – Даже если решишь ширнуть больше, количество в обоих глазах должно быть одинаково. Мой парняга из Ботани рассказывал мне о ребятишках на концерте в Бассленде[3] – «Ломовые кости», так, кажется? – в общем, ребятки эти решили, что весело будет закапать по пять полных доз себе только в правый глаз, и, когда отошли после своего улета, всем потребовалась микрохирургия, чтобы физически распутать их оптические хиазмы.

Джулиан это осмысляет и только затем спрашивает:

– А сколько нужно времени, чтобы торкнуло?

– В диапазоне от тридцати секунд до пары минут, в зависимости от твоего уровня переносимости, – который в случае Джулиана, бодро отмечает Тревор, равен нулю.

– И как ощущается? – спрашивает Джулиан, внутренне собираясь перед какой-нибудь восторженной экзегезой на тему легендарных переживаний Тревора с Б.

Но вместо этого стюард спрашивает:

– Почему тебе нравится переться?

Джулиан терпеть не может, когда люди употребляют это слово – переться, – но подыгрывает.

– В смысле – вообще?

– Ага.

Джулиан нетерпеливо взирает на пузырек, пока Тревор покручивает его в пальцах, как миниатюрный жезл.

– От этого все становится лучше, – говорит Джулиан. – Сигареты, секс, кофе, музыка, что б ты ни делал. Даже если ты в тот день не делаешь ничего, оно тоже становится лучше.

– И почему так? – спрашивает Тревор.

– Не знаю, чувак.

– Еще как знаешь.

Джулиан скребет щетину и отвечает наобум:

– Помогает отбросить страх. Помогает быть в моменте.

– Именно! – Тревор щелкает пальцами, и Джулиан на мгновение тревожится, что после этого Тревор захочет с ним подружиться. – Твой традиционный улет выявляет искусственное ощущение равноприятия. В некоторых случаях – удовлетворения. В лучшем случае – просветления. Тебе кажется, что все будет в порядке. Но это все равно искусственно. Ты не знаешь, что все будет в порядке. Может, вообще никогда ничего в порядке не будет! Может, ты просто себя обманываешь.

Джулиан жмет плечами.

– Может.

– А если б ты мог знать это наверняка?

– Это как?

Тревор прекращает вертеть пузырек и держит его на весу.

– По одной капле в каждый глаз. Потом тебе надо будет вернуться на свое место. Попробуй дойти туда за тридцать секунд или меньше – просто на всякий случай. Когда торкнет, стоять тебе не захочется.

– А когда торкнет?

– Есть что-то похожее на заурядный наркотик для пёра на вечеринках, – говорит Тревор. – Но с Б все это происходит достаточно рано и выветривается вполне быстро, чтобы уступить место главному событию. Поэтому станешь щеки себе жевать. Случатся горячие и холодные приходы. Мурашки побегут. Начнешь свободно ассоциировать очертания, узоры, числа и образы. Будешь слышать всякое слоями и отыскивать затейливые детали в предметах там, где раньше мог их не замечать. Но именно поэтому так важно принимать это через глаза. Глаза – как скоростная трасса прямо тебе в мозг, а вот другие твои телесные отверстия… просто платные автодороги. – Тревор добавляет, что слышал еще про одну компанию ребяток – они попробовали убомбиться и заправиться кристаллической формой, но результаты оказались смешанными. «Смешанные» в значении «самокалечение и внутреннее кровоизлияние». – Б ширяешься не для того, чтобы плясать и ебстись как чемпион, – говорит Тревор. – Его принимаешь для мозга. Как тунца.

– Как что?

– Тунец, – поясняет Тревор. – Сам знаешь. Пища для мозга.

Джулиан ему сообщает, что не ест рыбу.

Тревор говорит:

– Начальная физическая побочка может настать и закончиться в первые же несколько мгновений перед тем, как все это отступит в мозг. Типа как океан сливается из бухты перед самым цунами.

– А потом что?

– А потом, – говорит Тревор, – само цунами.

Он сообщает Джулиану:

– Ты увидишь за пределами себя. Увидишь за пределами теперь. – Даже на слух не похоже, что он пытается красоваться. – Может, ты даже увидишь всё! – говорит он, а потом смеется, типа «ой, это все так трудно объяснить!»

Пробует еще вот так:

– Представь себе, что время – игла на диаграмме, постоянно движется с постоянной скоростью, выцарапывая историю на нескончаемом рулоне бумаги под ней. Чистая бумага впереди – будущее. Там, где игла уже побывала, – прошлое. А то, где игла в любую данную микросекунду, – это настоящее. Но люди говорят об этих трех вещах – прошлом, настоящем и будущем – так, будто это деление на три равные части, тогда как на самом деле вселенная явно расколота всего на две, а между ними – лишь тончайшая граница. По сравнению с относительными бесконечностями прошлого и будущего настоящее едва ли вообще существует. И оно постоянно движется. Вот именно поэтому теперь так часто проскальзывает незамеченным. Мы строим замки из песка, пока бежим по дорожке тренажера!

Ультрафиолетовая синева разбавляется светом побелей и поспокойней – самолет вплывает в зарю.

Тревор извлекает пипетку из пузырька.

– Б приостанавливает тренажер. Позволяет тебе перескочить вперед. От него теперь делается шире. – Тревор запрокидывает голову и подносит пипетку к глазам, выжимает разок над каждым, затем моргает.

Джулиан спрашивает:

– А что значит это Б?

Тревор улыбается, а глазные яблоки его сияют.

– Будущее. Тю.

Их вдвоем мягко покачивает – это самолет оглаживает воздушную яму. Тревор вставляет пипетку обратно в пузырек и протягивает его.

– Тридцать секунд, – говорит он. – Чтоб наверняка.

Тревор сдает назад сквозь шторки, оставляя Джулиана с пузырьком, где еще больше половины.

– Погоди – ты уверен? – спрашивает Джулиан.

– Там, где я брал, такого навалом. – Тревор подмигивает. – Только убедись, что сбросил его перед таможней. Viaje seguro[4].

Джулиан не был большим поклонником людей, эдак вот вправляющих иностранные словечки в разговор, – но Тревор, в конечном счете, оказался не так уж плох. Плюс бесплатная дрянь. Поэтому хрен с ним.

Оставшись один в бархатном тамбуре, Джулиан откидывает голову назад, упираясь в шкафчик в переборке, отталкивается телом, выгибает его дугой и закатывает глаза. Рука его нависает, и на конце пипетки сияет техниколорный сок.

Если иглу на диаграмме, как выразился Тревор, приостановить и расширить прямо там и тогда, у Джулиана всю жизнь заняло бы рассказывать вам и мне все подробности мгновенья сразу перед тем, как он впервые испытал Б: капля разбухала и смягчалась, прорывая предел его фокуса, блестящее преломление дюжины источников мягкого света, рикошетом отражающихся повсюду в ней. Отчего-то даже поверх гула турбин «А390» он слабо слышал тот плеск, с которым она плюхнулась ему на роговицу, словно капля в океан мира где-то позади него.

Затем череп его начинает мерзнуть – не просто голова, а сами кости под нею, – и он думает о том, как редко выпадает ощущать собственные кости. Обычно такое бывает лишь когда они сломаны. Затем Джулиан думает, что ему бы хотелось уметь остановиться и в самом деле оценить это ощущение, если б только он не действовал по столь строгому расписанию. Он закапывает себе в другой глаз. Между ушами его пробивает озноб – холодовая боль – и выносится сквозь основание позвоночника. Челюсти у него стискиваются, пломбы трутся друг о дружку. Кожа на предплечьях становится гусиной и разглаживается. Джулиан уже чувствует крохотную сверхновую в самом центре солнечного сплетения и воображает неумолчно жужжащую печатную плату, которую приводит в действие миллион белых грызунов в миллионе металлических колес для хомячков, они бегут и разворачиваются в идеальной согласованности.