Джордан Проссер – BIG TIME: Все время на свете (страница 4)

– Так я же про это и толкую, чувак, – отвечает младший братец Зандера. – Я уже так давно ничего не смотрел в открытую, типа что-то хорошее, спокойное, что теперь, как закрою глаза, все – жесткач. Даже сдрочить не могу, если там не странно и без насилия. Иногда вспоминаю, о чем думал, когда был моложе. Думал я, бывало, про первую девчонку, в которую втюрился в старших классах. У меня целая такая фантазия раскладывалась, где наши семьи сталкиваются друг с дружкой в Бейтменз-Бее, типа, мы просто случайно проводим каникулы в одном и том же месте, а потому все лето у нас пройдет вместе, и пусть даже она всегда была немножко слишком уж клевой, чтобы со мною разговаривать, когда мы сталкивались в школе, – потому что училась на класс старше меня, сечете, – когда мы с ней остались наедине, то в самом деле хорошенько друг дружку узнали. А потом вечером накануне того, как ее семья возвращалась домой, мы пошли прогуляться по пляжу, и, когда я повернулся, она уже снимала рубашку. А потом и я уже раздевался, неуклюже, как ебть. И она меня укладывает такая на песок, и мы это делаем очень медленно, и часть всего шарма тут в том, что оба мы в себе не уверены. И все вот это у меня в голове – это еще до того, как у меня вообще секс случился, но так я его себе воображал. Я мог себе даже представить, как выглядела луна. И я дрочил, думая про эту блядскую луну! А знаете, что я получаю нынче, когда закрываю глаза? Знаете, что мне доступно? Сперма у людей на глазных, блядь, яблоках. Ужас, ужас, ужасная срань. Но эгей. Что ж тут поделаешь?

Поверх пластикового фужера пищит еще один голос:

– А Бейтменз-Бей сейчас разве не трудовой лагерь?

– Не в этом дело, – отвечает младший братец Зандера, скребя себе голову и не понимая, сколько он уже говорит и не сказал ли чего лишнего. Он уж точно не предвидел, что станет делиться столь многим со столь многими, но пьет он уже с трех часов дня. – Он-то да, но дело, нахер, не в этом.

Подваливает Зандер, спасая младшего братца от него самого.

– Джулиана видал? – спрашивает он.

– Джулиана? Джулиан вернулся?

– Похоже на то, – отвечает Зандер, забирая себе в рот опивки своего пива.

– Бля, – изрекает его младший братец. – А я так надеялся, что подменю его.

– Поглядим, – отвечает Зандер, подымая брови. Брови говорят: уже год никто не разговаривал с Джулианом, поэтому кто ж знает, сможет он сейчас что-то или нет. Единственный раз от него была весточка посредством сильно зашифрованной, сильно зачищенной открытки: он находился на борту судна у берегов Панамы и дул кокс, стоивший меньше бутылки воды.

Сцена, так сказать, раз уж мне теперь выпал миг ее описать, – жилье родителей Зандера и младшего братца Зандера в Северном Фицрое. Из тех обновленных складов, у каких сохранили фасад как памятник архитектуры, а остальное выпотрошили и перестроили все нутро. Родаки у них на юридической конференции в Куксленде, поэтому Зандер и его младший братец приняли на себя священный долг почти взрослых правонарушителей и объявили домашнюю гулянку. СМС разослали в семь вечера, к семи пятнадцати из кега уже потекло.

– То же и с музыкой, верно? – говорит кто-то из универских дружков младшего братца Зандера. – Типа того, что ты говорил про дрянь из-под прилавка. Тебя либо кормят коммерчески – а это, по сути, мусор, – либо то, что можешь купить из-под полы, где нулевой контроль качества. Посередке же весь этот мир, который пролетает мимо тебя.

Зандер, который слушает лишь в пол-уха, прикапывается:

– Мусор, значит?

Универский дружок младшего братца Зандера заледеневает.

– Бля. Нет, я не имел в виду…

– Все алё. Я тебе мозг поебываю. Искусство субъективно. Или как-то. – Зандера относит на поиски еще пива.

«Приемлемые» образовались года за три до этого. Поначалу то были только Аш и Джулиан. Познакомились они на третьем курсе юридического, начали меняться бутлегами старых альбомов «Квартальной вечеринки», «Убийц», и «Йе-Йе-Йе-хов»[7], а вскоре уже сдували у «Уголовного права» и «Процедуры Б», закатывая сейшаки в полуподвале у предков Аша. Джулиан умел играть и на гитаре, и на басу, но после того, как по частному приглашению Аша к ним присоединился Зандер Плутос, умевший только на гитаре, Джулиан оказался низведен до баса – то было первое из множества действительных или мнимых беззаконий, на него направленных. Квартет довершила Тэмми Тедески на ударных, произведя впечатление на Аша как женщина-барабанная-установка на подпольной битве рэпа, которые он тогда активно посещал. Первый альбом группы «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже» получился вполне сам собой. У Аша имелись песни, у Джулиана имелись песни. Гитарная работа Зандера, по общему признанию, была очень хороша. Они подвинулись ради его соляков, ради искрометных брейков Тэмми, а поверх авторства песен Джулиан зацепил пару басовых партий, которые диджей, представлявший их первую засветку на радио, обозвал «погранично иконичными».

Каковыми они не были. Слушайте, оттуда, откуда я сейчас с вами говорю, могу предложить вам только свое честное мнение: «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже» был не альбомом, а паточным, распадавшимся на куски пожатием одного плеча. Процеженные мелодии с детских площадок глэм-рока начала века с зафузованными как бы стадионными размышлизмами из оконечных усилков «У2»[8], все это худо-бедно подвязано вереницей стишков с поэтическими и нравственными притязаниями брошюры по предотвращению диабета, какую рассеянно вытащишь из настенной держалки в комнате ожидания у семейного врача.

Вот потрековый список:

1) Искусственные пляжи на каждой горе

2) Как ты меня трогаешь (с участием ГАЗЕЛИ)

3) Что за время твое сердце

4) Чудо-юнец

5) Женевьева

6) Черничные дни

7) Быстро потом медленно

8) Хорошо с такой проблемой

9) Искусственные горы на каждом пляже

10) Держи вора!!

11) Что за время твое сердце (реприза)

И если бы мне пришлось суммировать художественные достоинства альбома в одном куплете, он был бы вот этим – из главного сингла «Что за время твое сердце»:

Что за время твое сердце Без четверти три Что за время твое сердце Нам с тобой его подари Уу-уу-уии Уу-уу-уии

В аннотации попросту утверждалось: Все треки сочинены А Хуаном и Дж Берименом, – поэтому, как ни печально, мы никогда не узнаем, кого из них следует благодарить за эту конкретную жемчужину поэзии. Но эгей, что я понимаю? Светлый независимый ню-поп – совершенно легитимный жанр, если стремишься попасть в законный эфир и обеспечить себе контракт на запись в иначе душащей культуру клептократии. Один живой (сплошь по контрамаркам) концерт и состряпанная дома демка – вот и все, что потребовалось для того, чтобы «Приемлемые» попали на лейбл звукозаписи «Лабиринт». Альбом сварганили за неделю, а через месяц началось их владычество на радио (что не очень трудно, если на всю страну лишь три радиостанции). Малость газетно-журнальной писанины, кое-какое появление гостями в утреннем телеэфире на выходных и явление в пиковое время в «Гимнах при свечах»[9]. Вот что составляло рок-н-ролльную звездность в Федеративной республике Восточной Австралии.

Значит, с Зандером вы познакомились. Неизменные лиловые круги под глазами, джинсы разодраны в говно, платиновые кольца на каждой костяшке пальцев – такие увесистые, что удивительно, как он вообще аккорды берет. Единственное, от чего Зандер злился больше, чем от той безумной привилегированности, с которой рос, была полная неосведомленность его родителей в том, что он против нее бунтует. Они учтиво заявлялись на каждое выступление «Приемлемых», кивали в такт в первом ряду. Гастрольные афиши группы они вставляли в рамки и вели альбом вырезок о группе из разных СМИ. Когда «Чудо-юнец» поставили в любимой завтрачной программе Зандерова отца на радио ВИКС 106.6, в тот вечер пришел домой, сияя, и рассказал, что все остальные мужики на фирме только об этом и говорили. Ошеломительный успех и мейнстримовая популярность «Пляжей» могли быть худшим, что случилось с Зандером (до автобусной поездки в Ботани через несколько месяцев – но мы до этого еще доберемся).

А вон там возле кега – это Тэмми. Два черных зуба и копна рыжих волос, опасно граничащих с дредами белой девчонки. На гастролях в поддержку «Пляжей» Шкура пускался в некоторое количество бережных разговоров с ней касательно образа группы, ее личного бренда – и ее личной гигиены. Ответом Тэмми на это стало то, что назавтра она вышла на сцену действительно в своей пижаме, в руке – «субмарина» с тефтелями. После этого Шкура заткнулся. Никто из группы дома у Тэмми никогда не бывал. Не уверен, что кто-то вообще даже знал, где она живет. Носила она много камуфляжа и разгрузочные жилеты, которые, по догадке Джулиана, были просто дешевым барахлом из военторга, а прочие подозревали, что она донашивает их за своими братьями, которых вышибли из спецназа.

Так, кто еще? Где-то поблизости – Шкура. Лысый, потный, очкастый. Бывший фашист, который весь свой пятый десяток провел за лазерным сведением неуместных татуировок на груди и нервными оправданиями за то, что в юности связался со скверной компанией. Почти семь лет назад заполучив конторскую работу в «Лабиринте» благодаря знакомому знакомого и почти все это время подбивая в таблицах ничтожные авторские вознаграждения и просиживая в «Отеле Грейс Дарлинг» на запусках миниальбомов, на которые больно смотреть, он просто случился в нужном месте в нужное время: демозапись «Приемлемых» очутилась на его конторке. Он принес пленку главе лейбла и с тех самых пор остался приписан к группе. Получив известие о том, что «Лабиринт» желает пришпорить их следующий альбом (рабочее название: «В конце все алё, а если не алё, то это не конец»), Шкура развел суету больше обычной: звонил спозаранку, заскакивал на ночь глядя – убедиться, что все готовы к тому, что обещало стать марафонским забегом на запись.