Джордан Проссер – BIG TIME: Все время на свете (страница 3)

Надо было секундомер включить, думает Джулиан. Он возится с наручными часами, но цифры пляшут перед ним на дисплее. Он впустую тратит время: с его первой ширки прошло уже по крайней мере десять секунд. Он отдергивает в сторону бархатную шторку и пускается в долгое путешествие обратно к месту 46D.

Я сделал хворо этой шторе? Шторам хворо бывает? Джулиана беспокоит эта мысль. Интересно, как будут выглядеть ее внутренности, если ее слишком резко отдернуть и они вывалятся – там окажется еще больше шторы? Через пять шагов по проходу Джулиан встречает мать-честная какое месиво на полу там, где укачалого карапуза стошнило томленым яблоком. Там же вдобавок и одежда: младенческий носок, уж точно самый крошечный носок из всех, какие только есть на Земле, покоится под очень особенным углом рядом с полосой аварийного освещения, бегущей вдоль прохода. Точки света – как сияющие мелки, а этот носочек с его изогнутым локотком, словно человеческая ручка высовывается из колодца полупереваренного яблока и пятностойкого коврового покрытия.

Руки из пола. Каковы следствия этого? Ум его кружит. Этот авиалайнер тащат на буксире к секретному воздушному кладбищу. Он так набит трупаками, что их конечности начали пробивать палубу кабины. Уже пятнадцать секунд. Джулиан думает о пулевых отверстиях, которым десятки лет, – он видел их в кирпичных стенах зданий на окраинах Медельина, истории целых семей, пропавших в ночи. Должны же где-то быть их тела. Люди не исчезают просто так. Ты понятия не имеешь, во что кокаин превратил эту страну.

Осмыслить все это у Джулиана занимает еще одну секунду, а затем еще секунда уходит на то, чтобы осмыслить, что он это осмысляет. Осознание этого осмысления занимает по крайней мере еще две, но к тому времени Джулиан решил, что необходимо проводить такие сложные вычисления прямо на ходу, одновременно, поэтому сосредоточивается на тазовом суставе, колене, бедре, подколенной жиле, на всех значимых нижних арматурах, и ставит одну ногу на пол, затем зеркалит это действие другой стороной, после чего повторяет и повторяет, рывками перемещаясь обратно к своему месту 46D. У него была привычка бронировать себе места у прохода – на тот случай, если в иллюминаторах возникнут трещины, незримые дефекты в волосок толщиной, которые проглядит техконтроль в их жилетах повышенной видимости, и стекла эти будут готовы расколоться в аккурат на нужной высоте и высосать ничего не подозревающих пассажиров в голодный вакуум стратосферы. Но не его. И не сегодня. Джулиан Беримен смеется, а ковер меж тем бережно перемещает тело его вперед, милостивый океан крошечных пальчиков, божественный траволатор, и покуда он влечется, шаркая и корча рожи, сквозь карманы лазурного предсолнечного света размерами в иллюминатор…

…хотелось бы вам узнать, что происходит с его мозгом? Поспорить могу, что хотелось бы, но наука тут темнит. Мизерные количества вещества, известного как триптолизид глютохрономина, оказались за рубежом и подверглись объективному анализу, но все мировые научные журналы блокируются «АвСетью». Дома же санкционированные правительством исследования выдали предсказуемо туманные результаты. Одна доморощенная информаторша, бывшая служащая НИООР[5], которой поручили бегло исследовать наркотик в целях его рутинной классификации, утверждала, что мозговая деятельность, вызванная Б у макак-резус, больше всего напоминала воздействие сейсмического погранично-фатального эпилептического припадка, но деятельность эта почти полностью ограничивалась правым дорсолатеральным участком префронтальной коры – областью мозга, занятой течением времени. На более широкие области фронтальной коры или мозжечка она почти что не распространялась – то есть пока исследовательница не повысила дозу не более чем на 3 процента, и меньше чем через минуту макаки были мертвы, зрачки их набухли, на губах пена. Зная, что официальные каналы – государственные газеты, радиостанции и телевизионные вещатели – отыщут способ похоронить или вывалять в грязи ее находки, информаторша вынуждена была распространять свои изыскания посредством самого презренного средства повстанческой телеграфии: вручную сделанными журнальчиками. Ее очень быстро увезли из квартиры в Дарлингтоне и интернировали в Брокен-Хилле. На следующий день те же самые государственные СМИ объявили, что ученая-«изгой» рьяно злоупотребляла незаконным Б, которое ей выдали для изучения, а вследствие этого впала в перманентный психоз и убила подопытных мартышек голыми руками. «Национальный телеграф» зашел даже так далеко, что предположил, будто сперва она предпринимала попытки домогательства к ним. Выводы из этого делайте какие угодно.

Как бы то ни было, Джулиану в самом деле следовало бы поставить секундомер. Никто из нас не мог бы сказать, сколько времени в итоге потребовалось ему на поиски места 46D, но где-то между теми первыми каплями Б и мною, рассказывающим вам остаток истории Джулиана, место свое он нашел и уселся на него, ощутил, как гул, жужжанье и бурленье проходят, ощутил, как зубы у него размыкаются и выпускают изжеванные изнутри щеки, почувствовал, как холодный вакуум начинает собираться и конденсироваться не просто у него самого в конечностях, но и с закраин всего остального тоже, со всего, отовсюду – он ощутит, как тот сгущается и рушится изящным медленным движеньем, словно клочок бумаги, сложенный до бесконечности, сложенный снова и снова, вновь и вновь, пока не станет крохотным клочком космического оригами, заткнутым в самую середку его мозга.

Затем: цунами.

В его последние мгновения сознания в потом Джулиан знал, что Тревор был прав: теперь перед ним было шире, нежели было когда бы то ни было, и лишь продолжало расти, словно растяжимая посадочная полоса. Поистине ли Джулиан в тот миг видел всё, как ему это обещал Тревор, я сказать не могу. Сам я не знаю, как выглядит всё, поэтому нет – боюсь, я не могу сказать.

Но что-то Джулиан видел. На самом деле видел он много чего. И теперь давайте я вам расскажу: вот что он видел.

Часть первая

Новая Виктория

1

Вообще-то, перед тем, как Джулиан уехал в Южную Америку, я встречался с ним всего несколько раз. Знали мы друг друга в основном по музыкальным делам и через общих друзей. Время от времени болтали на тусовках. Я видел, как его группа – «Приемлемые» – несколько раз играла на гастролях в поддержку их дебютного альбома «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже», и написал на них хорошую рецензию. В основном же я знал про Джулиана в связи с Орианой и их романом, который то был, то нет.

А с Орианой Деверо мы ходили в одну школу. В детстве мы дружили. Праздновать мой десятый день рожденья она пришла в костюме Питера Пэна, а я на ее детский праздник оделся Приспешником[6]. Клевее девчонки я никогда не знал. Что́ ей нравилось в Джулиане, я так и не понял.

Но на протяженье веков на долю хороших людей, обойденных историей, частенько выпадает задача рассказывать истории о тех, кто приподнимается над тупым везеньем и обстоятельствами. И так вот задача рассказать эту историю – историю Джулиана Беримена, второго альбома «Приемлемых», злополучного Первого ежегодного международного симпозиума по хронофеноменологии, судьбы Федеральной республики Восточной Австралии и «МАНИФЕСТА МУД*ЗВОНА» – выпала мне.

Через день после того, как Джулиан добирается до дому, закатывается домашняя гулянка. Красное пиво кру́жками и ванна, полная льда. Паркет – сплошь лоскутное переплетение липких отпечатков кроссовочных подошв. Резинки для волос на дверных ручках и чаша крепленого пунша.

Младший братец Зандера говорит:

– Женщины у меня в голове начали себя вести как порнозвезды. – Он и есть тот мудень, кто мог заменить Джулиана на новом альбоме, а Джулиан этого не хотел – я уверен, вы видите почему. – Виновата «АвСеть», я уверен, – продолжает он, и несколько голов покачиваются в горестном согласии. – До «АвСети», – говорит он, – у тебя имелся неограниченный выбор на порнорынке. А значит, была возможность освежать себе нёбо и утолять свои позывы погрешноватей чем-то более безобидным и респектабельным. Заедать стейк салатом. Теперь же с «АвСетью» единственное, что можно получить под прилавком, – то, что контрабандисты и шизики с черного рынка считают, будто нравится таким парням, как мы, – а могу вам сказать, у них явно довольно низкое мнение о нас как потребителях. Я имею в виду мерзейшую, извращеннейшую еблю, какую мне только доводилось видеть. В смысле, уж в этом-то я порылся, точно. Я исследовал все закоулки «ВольноСети», пока мог, чтобы откалибровать свои вкусы, и мне все удалось. Теперь же мне доступен лишь единственный закоулок, куда раньше я ходил, если чувствовал себя по-настоящему… как это называется? Нечистым, возможно. Что-то типа такого. Та спираченная срань, какую нынче получаешь, чувак… все натужное. Вымученные отсосы. Навязанный анал. Ебля в череп. Типа о личности теперь нельзя упоминать даже по цвету кожи – они хотят, чтоб ты ебся со скелетом. Тошнит меня от этого. Но эгей. Что ж тут поделаешь?

Встревает один из еще более младших дружков младшего братца Зандера:

– Да просто не смотри это говно, чувак. Если оно так ужасно.