Джордан Проссер – BIG TIME: Все время на свете (страница 1)
Джордан Проссер
BIG TIME: Все время на свете
Может, получится
Может, и нет
Может, достанется
Может, привет
Может, останешься
Но если уйдешь
Дорога проглотит тебя ни за грош, да-да
Дорога проглотит тебя ни за грош
Jordan Prosser
BIG TIME
Copyright © 2024 by Jordan Prosser
© М. В. Немцов, перевод, 2025
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
Издательство Азбука®
Пролог
В свой последний день в Колумбии Джулиан Беримен убил одного парня. Не местного, и на том спасибо, – даже Джулиан турист не настолько безрассудный. Он не обеспокоился узнать, кем тот был: не рылся у него в карманах, даже не задержался позвать на помощь. Джулиан как раз внимательно разглядывал свой левый глаз во вспученном металлическом зеркальце общественного туалета где-то в центре Медельина, оттягивая себе веко и озирая кровеносные сосудики по всей поверхности роговицы, когда к нему из одной кабинки рыскнул этот тип.
– Ты он, – проскрипел тип.
Джулиан улыбнулся. Ноль внимания. Отвернулся.
– Ты он, – снова сказал человек, тянясь к Джулианову плечу.
Джулиан достаточно времени провел в этой части света и понимал, что такие парни – не слишком уж и редкость. Отбились от остальных ребяток. Бортанула подруга. Перебор кокса, перебор солнца. Родители лишили пособия. Не справился с духотой. По пшеничным волосам и напевности выговора Джулиан прикинул: ирландец.
Отмахнулся от него, пробормотал напускное извинение.
– Не думаю, что я тот, кем вы меня считаете.
– Да тот, еще как, – проворковал человек таким тоном, что Джулиану пришлось зависнуть на миг и убедиться, что они и впрямь с ним не знакомы.
– Выдыхай, – сказал Джулиан, направляясь к двери.
Рука человека твердо упала ему на плечо, и, когда Джулиан обернулся, мучнистое лицо парняги, казалось, как-то потемнело. Обожженные солнцем губы ему обметало засохшей слюной.
– Ты это видел, – промолвил человек, не отпуская. – Видел, что происходит. Я знаю, потому что…
Через секунду-другую уже он лежал на кафеле, а из пробоя во лбу в сток посередине пола сбегала жидкая розовая кровь. Вот так быстро все может случиться. Скользкие поверхности. Похмельные мозги. Чуть ткнешь, а там и толканешь, и тут же – дыщ. Вот где Джулиану б и притормозить, и пригнуться, и проверить, но нет. Вместо всего этого он ушел, не зная, что с человеком стало. Нашли ль его ребята, отнесли ль в общагу? Зашили ль его в клинике, а потом накатил «Рона Сакапы» – вот и все, как новенький? Вернулся ли он домой из путешествия, подал заявку на туристическую страховку, запилил несколько снимков раны на голове в подтверждение, а много лет спустя сидел ли, скрестив руки и с игривой гримасой, пока дружка излагал эту байку на его свадьбе с той самой девчонкой, с кем он все поставил на паузу сразу перед тем, как отправиться в эту самую поездку столько лет назад?
Нет. Ничего этого делать ему не довелось. Возвращаясь домой после десятичасовой смены, какой-то механик обнаружил его там на закате, кожа похолодела, губы посинели, кровь как живица – темная, густая смола.
Джулиан добил свой последний кокаин по пути в аэропорт, подскакивая на заднем сиденье такси. Все еще оставалось по крайней мере четверть грамма, сланцеватое вещество вроде перламутра. Он чередовал ноздри, выкапывая из пакетика запасным ключом от пустой материной квартиры, затем вылизывая пакетик и втирая в десны. После чего нервно облизал все до единого песо у себя в бумажнике, вспомнив, что совал купюры себе в нос всего несколько вечеров назад, и воображая, как у ворот на посадку его поджидает армия собак-нюхачей.
Не успел он сложить влажные купюры обратно в бумажник, как пришлось вытаскивать одну и отдавать ее таксисту, который понимающе на него поглядывал в зеркальце заднего вида. Взгляд водилы напомнил Джулиану о девушках, которых он встретил тем вечером, когда срастил себе грамм у знакомого одного знакомого какого-то местного продюсера. Когда он предложил им нюхнуть, одна из местных сказала, что он понятия не имеет, во что кокаин превратил их страну, и в негодовании унеслась прочь. Джулиану стало скверно где-то на минутку – пока не подействовал кокс.
В аэропорту не оказалось никаких собак-нюхачей. Ему махнули, сразу пропуская сквозь очередь на регистрацию. Сонноглазый таможенник проштамповал паспорт вверх тормашками, и вот уж Джулиан сел в самолет. Можно было заложить кокс себе в зад и оставить на потом. До чего ж оно лучше той дряни, которой торгуют дома.
Стюард Тревор, разместившийся перед эконом-классом, вечно помахивает бархатной шторкой, разделяющей бизнес и эконом, туда-сюда, как тореадор. Пока демонстрируются меры безопасности, Джулиан пялится на багряную жилетку, на блестящую именную бирку с крылышками, на волосы торчком, на розовое раздражение после бритья. С той четвертью грамма у себя внутри Джулиан знает, что немного залипает, а Тревор все время перехватывает его взгляд. Несколько часов спустя, на тридцати девяти тысячах футов Тревор сует на столик-поднос Джулиану крохотный ужин в фольге вместе с запиской, где говорится, чтоб он вышел и встретился с ним дальше по проходу, как только погасят свет.
Джулиан его находит в тамбуре, где экипаж готовит еду, в окружении тех же бархатных шторок. Свет здесь такой синий, что чуть ли не ультрафиолетовый.
– Врубался в Медельин? – спрашивает Тревор с выговором киви[1]. Гнусаво, как будто сам он из деревни. У такого парня, как Тревор, друзей в его дальней новозеландской глубинке водилось, надо полагать, немного.
Джулиан отвечает:
– Ага, но я везде поездил. Богота, Картахена. Даже в Венесуэлу на чуток завернул.
– Ты австралиец, – замечает Тревор с толикой удивления. – Откуда?
– Мельбурн.
– Фигассе. Выбрался ж. А теперь возвращаешься?
В Сьюдад-Боливаре десятью днями раньше Джулиан получил сообщение от Шкуры, директора своей группы. Там говорилось:
> Пляжи стали платиной (!!), поэтому Лабиринт хочет поскорей новый альбом – младший братец Зандера может подменить на сессиях. если не вернешься вовремя. Как сам?
Первой же мыслью Джулиана было то, что младший братец Зандера – полный мудень, поэтому, нахер, никак не даст он ему подменять себя на новом альбоме. На свои последние он купил билет на первый же доступный рейс – из Медельина в Окленд. В Окленде переждет еще сутки – до какого-нибудь ежемесячного репатриационного рейса военных ФРВА до Мельбурна, где, вероятно, окажется единственной душой на борту.
– Моя группа записывает новый альбом, – как бы между прочим говорит Джулиан, шмыгнув носом.
– Ну круто же, а? – Тревор ухмыляется, не пробалтываясь, что и у него тоже есть виды на славу.
Джулиан опять шмыгает носом, стараясь прочистить мокроту в глубине горла.
– Я определил, что ты еще обдолбан, когда только в самолет садился, – говорит Тревор. – Там дрянь в натуре хороша, а?
– Ага. – Джулиан переминается в одних носках. Оглядывается на проход, опасаясь, не слишком ли чудно́ то, что они здесь слишком долго тусуются.
– Не беспокойся, – говорит Тревор: остальной экипаж спит в своих люльках. Он всегда сам вызывается на кладбищенскую смену, потому что в самолете тогда стоит могильная тишина, все натягивают наглазники и не отказывают себе в эмбиене и травяных снотворных настоях. Ему нравится одновременно улетать и слушать двигатели. Может, и Джулиан был бы не прочь улететь?
Джулиан жмет плечами, как будто ему что так, что эдак. Тревор говорит, у него есть парень, который работает на репатриационных рейсах в Ботании вместе они, возможно, несут личную ответственность за провоз в Южную Америку первого Б – может, даже вообще куда угодно за пределы Австралазии. Тревор сует пальцы в жилетный кармашек и вытаскивает стеклянный пузырек с пипеткой в нем. Вертит пузырек в руке, и жидкость внутри скользит и собирается в лужицу, маслянистая и яркая, радужно переливается, как нефть. Предлагает Джулиану.
Тот говорит:
– После тебя.
Вдруг Тревор щерится Джулиану в его джинсах-трубах и свитере рыхлой вязки, в кожаных фенечках. Это великий миг для матерого сельского мальчишки, которому все еще томительно хочется быть в банде.
Дело такое, Тревор сообразил, что Джулиан вообще даже не в курсе, что такое Б, поэтому прямо сейчас чувствует себя межконтинентальным криминальным авторитетом в сравнении с этим парнем, который зашел в самолет в Медельине с одним лишь гитарным чехлом да холщовой сумкой через плечо. Джулиан сосредоточивается на пятнах пота у Тревора, на его раздражении от бритвы, на его дешевой стрижке «американский ежик» – коротко сзади и с боков, – стараясь прилепиться к его недостаткам, – но, нравится это Джулиану или нет, на следующие несколько минут стюард Тревор становится его наставником.