Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 136)

Мы заключаем, что медитативная философия состоит, по большей части, из ментального единства (unio mentalis). Это первое единство еще не делает человека мудрецом, а делает его только разумным учеником мудрости. Второе единство разума и тела является признаком мудрого человека, с надеждой ожидающего этого благословенного третьего единения с третьим единством [Примечание Юнга: то есть unus mundus, скрытое единство мира].

Да сделает Всемогущий Бог всех людей такими и да будет Он один во Всем[644].

Дорн рассматривал воссоединение как трехступенчатый процесс. Первая стадия представляла собой единение разума (и победу над телом). На этом этапе происходила интеграция побуждений (влечений, эмоций) в единую иерархию, в которой доминировала фигура героя-исследователя. Вторая стадия символизировала (вос)соединение обновленного разума с телом. Это эквивалентно второму этапу путешествия героя: он вступил в битву с драконом, одержал верх и обрел «труднодоступное сокровище». И несмотря на то что чисто личный аспект путешествия героя завершен, он возвращается в общину. Это равносильно решению Будды покинуть нирвану до тех пор, пока там не смогут обосноваться все живущие, – его вере в то, что спасение одного невозможно, если многие не получили искупления. Воссоединение объединенного разума с телом есть воплощение правильного отношения в действии (и, следовательно, влияния героя на мир).

Третий этап особенно трудно понять. Здесь полезно вспомнить историю о прилежном портном[645], который сумел зашить дыру в небе, проделанную умершим королем. Все неправильное должно быть исправлено. Это внутренний, психологический процесс, даже если его запускают действия, совершаемые во внешнем пространстве. Слияние единого духа/тела с окружающим миром означает признание одинаковой значимости любых переживаний или буквальное отождествление разнообразных аспектов опыта с самосознанием. Мы предполагаем, что субъект и объект разделяет прочный барьер, но существует точка зрения, которая придает всем внутренним и внешним свойствам и характеристикам равный статус аспектов опыта. Таким образом, искупление любого действия – физического или психологического, своего или чужого – рассматривается как равноценный шаг, приближающий нас к Царству Божьему (которое одновременно является общественным устройством и состоянием души). Поэтому духовную работу можно считать неотличимой от заботы о внешних условиях существования: исправляя себя, мы привносим гармонию во все, что находится вокруг нас. И наоборот: попытка сделать мир лучше может рассматриваться как самосовершенствование, ведь преданность идеалу требует самодисциплины. С этой точки зрения мир и самосознание становятся не разными областями существования, а единым опытом. Желание искупить одно неизбежно приводит к спасению другого.

Эти три стадии могут быть символически представлены как сизигия – божественный союз противоположностей, мужского и женского начал:

1) если известное (прошлые знания – патриархальная/духовная категория) + неизвестное (аномалия – матриархальная/эмоциональная/материальная/физическая категория) = единый дух;

2) тогда единый дух (в данном контексте представляющий патриархально-духовную категорию) + тело (представляющее матриархально-материальную категорию) = единство духа и тела;

3) и тогда единство духа и тела (в данном контексте представляющее патриархально-духовную категорию) + мир (матриархально-материальная категория) = единство духа, тела и мира.

Все три этих союза можно считать вариантами кровосмешения (брат/сестра, сын/мать, Король/Королева). Первая стадия – единение разума – считалась необходимой и значимой, но неполноценной. Очень важным шагом на пути к окончательному воссоединению было слияние обновленного разума с телом (вторая стадия):

Поэтому, о Разум, научись испытывать сострадательную любовь к своему собственному телу, научись сдерживать свои тщетные желания, ибо это может пригодиться тебе во всех вещах. К этой цели я буду неуклонно идти, чтобы напиться с тобой из источника силы, и, когда двое станут одним, в их единении ты обретешь покой. О, Тело, подойди поближе к этому источнику, чтобы вместе с твоим Разумом ты могло напиться вдоволь и уже не испытывать жажду тщетных желаний. О, невиданная сила этого источника, которая превращает двоих в одного и примиряет врагов! В источнике любви душа и дух могут превратиться в разум, а в результате этого тело и разум образуют целостного человека[646].

Однако критическое значение имела третья стадия, поскольку одного философского знания и обновления внутренних убеждений – даже представленных в действии – было недостаточно. Воплощенное единство должно распространиться на весь мир, рассматриваться как аспект опыта и, следовательно, приравниваться к самосознанию (и даже отождествляться с ним).

Алхимики пытались искупить материю, превратить ее в идеал. Эта процедура основывалась на предположении о том, что материя изначально была испорчена – как и человек в истории бытия. Изучение трансформации разложения и преодоления ограничений активизировало в сознании алхимика последовательность событий в мифах. Этот алгоритм лежал в основе всех религий. Традиционное христианство считало, что жертва Христа завершает историю и что вера в эту жертву гарантирует спасение. Алхимия отвергла такую позицию и стала преследовать то, что осталось неизвестным. В этой (героической) погоне алхимик преобразился:

Если христианин верит, что человек освобожден от греха искупительным деянием Христа, то алхимик явно придерживается той точки зрения, что «восстановления изначальной и не подверженной разложению природы» еще нужно добиваться с помощью алхимического искусства, а это может означать только то, что искупительный труд Христа считается незавершенным. Принимая во внимание то, что «Князь мира сего» без всяких помех продолжает повсеместно творить зло, к этой точке зрения нельзя не отнестись с пониманием. Совершенно естественно, что для алхимика, который хранил верность Ecclesia spiritualis [духовная церковь], делом величайшей важности было превращение себя в «незапятнанный сосуд» Параклета и, таким образом, реализация идеи «Христа» в сфере, значительно превосходящей простую его имитацию…[647]

Представление Христа «в сфере, значительно превосходящей простую его имитацию» стало поистине ошеломляющим. Оно подняло религиозное верование на новый уровень – сделало его чем-то гораздо более пугающим и многообещающим. Последовательность алхимического преобразования соответствовала повествованию о Страстях Христа – мифу о герое и его искуплении. Основная идея алхимии состоит в том, что личный отказ от тирании и добровольное стремление к ужасающему неизвестному, основанное на вере в идеал, может породить тотальную трансформацию сознания. Свидетельства о чем-то подобном можно найти лишь в самых сложных религиозных мифах:

Сын великого Мира (Макрокосма), Теокосмос, то есть божественная сила и мир (существование которого, к сожалению, даже сегодня отрицается в стенах университетов теми, кто обучает природе в духе язычничества, а также многими создателями медицинской науки), является образцом камня, который есть Теантропос, то есть Бог и человек (существование которого, как говорит нам Священное Писание, создатели Церкви также отрицали); и из того же самого, из Великой Мировой Книги Природы (и в нее) излучается непрерывная и вечная доктрина для мудрецов и их детей: воистину, это великолепное живое подобие нашего Спасителя Иисуса Христа, Великий Мир, который по природе очень похож на него (такие же: волшебное зачатие, рождение, невыразимые силы, добродетели и результаты); так что Бог, наш Господь, помимо библейских историй своего сына, создал также особый образ для нас и естественно представил его в Книге Природы[648].

Алхимик пережил глобальное психологическое преобразование в погоне за неизвестным. От такого же соприкосновения с абсолютной новизной на разных этапах истории развивался патриархальный монотеизм. Это символическое выражение действия инстинкта, которое проявляется мифах о герое всякий раз, когда, желая улучшить жизнь, он смело отправляется на битву с неизвестным. Алхимик испытал то, что всегда чувствует человек, решившись встретиться лицом к лицу с каждым аспектом своего существования (индивидуального и коллективного), не отрицая их и не идя на поводу у бесплодных предубеждений.

Страсти, которые вибрируют в [алхимических текстах], подлинны, но они были бы абсолютно непостижимы, если бы lapis [философский камень] был не чем иным, как химической субстанцией. Он также не рождается и в результате созерцания Страстей Христовых, это – реальное ощущение человека, который в ходе исследования непознанного всерьез (на грани самопожертвования) вошел в контакт с компенсирующим содержанием бессознательного. Он не мог не видеть сходства этого содержания с догматическими образами, и у него могло возникнуть искушение предположить, что его идеи были не чем иным, как хорошо ему знакомыми религиозными концепциями, которые использовались для того, чтобы объяснить химический процесс. Но из текста явно следует прямо противоположное – реальные ощущения в ходе opus [действа] имели все более усиливавшуюся тенденцию к ассимиляции догмы[649].