Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 138)

Я недолго работал клиническим психологом, однако двое моих пациентов прочно врезались в память. Первой была женщина лет тридцати пяти. Она выглядела на все пятьдесят и в моем представлении походила на средневековую крестьянку: несвежая одежда, сальные волосы, плохие зубы – она явно давно себя запустила. К тому же она была чрезмерно застенчива: ко всем, кто, по ее мнению, был выше по статусу, то есть практически ко всем, она подходила сгорбившись и прикрывала глаза ладонями, словно не могла выносить исходящий от людей свет.

Она уже прошла амбулаторный курс поведенческой терапии в Монреале и была хорошо знакома постоянному персоналу клиники. Другие врачи работали над манерой поведения этой женщины, поскольку прохожие шарахались от нее, считая сумасшедшей или неадекватной. Она на какое-то время научилась стоять и сидеть прямо, не прикрывая глаза руками, но вернулась к старым привычкам, как только покинула клинику.

Трудно сказать, была ли она была умственно отсталой из-за какого-то физического недуга, потому что ее окружение было настолько ужасным, что вполне могло стать причиной столь плачевного состояния. К тому же женщина была неграмотной. Она жила с матерью, о которой я ничего не знал, и с престарелой тяжело больной тетей, прикованной к постели. Ее партнер был жестоким алкоголиком-шизофреником, он ее бил, унижал и смущал разглагольствованиями о дьяволе и поклонении Сатане. У женщины не было ни красоты, ни ума, ни любящей семьи, ни ценных навыков, ни работы – ничего.

Однако она пришла к врачу не для того, чтобы решить свои проблемы, облегчить душу, пожаловаться на жестокое обращение или рассказать о своих страданиях. Она хотела помочь тем, кому было хуже, чем ей. Клиника, в которой я работал, относилась к крупной психиатрической больнице. Все пациенты, которых еще не перевели на общественный уход после шестидесятых годов, были настолько недееспособны, что не могли выжить на улице. Женщина работала волонтером в этой больнице и хотела порадовать пациентов, выводя из на прогулку. Думаю, ей пришла в голову эта мысль, потому что у нее была собака, о которой она с радостью заботилась. Она хотела, чтобы я подсказал ей, с кем из пациентов можно погулять и к какому сотруднику клиники обратиться, чтобы получить на это разрешение. Я не сильно ей помог, но она, похоже, не держала на меня зла.

Говорят, чтобы опровергнуть утверждение, достаточно всего одного доказательства, противоречащего ему. Конечно, люди так не думают и, возможно, они правы. В целом теории достаточно полезны и от них не так-то легко отказаться. Их непросто возродить, поэтому приемлемые свидетельства против них должны быть бесспорно убедительными. Но существование этой женщины заставило меня задуматься. С точки зрения физиологии и теории о решающей роли окружающей среды в формировании личности она была обречена на психическое расстройство – как и все, кого я когда-либо встречал. А может, она иногда била свою собаку и грубила больной тете. Возможно. Я никогда не замечал в ней мстительности или неприязни, даже когда что-то мешало ее простым желаниям. Не хочу сказать, что она была святой, потому что я плохо ее знал, но факт остается фактом: эта несчастная и простодушная женщина не знала жалости к себе и могла видеть, что происходит вокруг. Почему она не превратилась в жестокую, неуравновешенную, отвратительную преступницу? У нее были на это все основания. И все же она не стала такой.

Она сделала правильный выбор: жизненные невзгоды ранили, но не сломили ее. Прав я или нет, но эта женщина казалась мне символом человечества, испытывающего сильные страдания, но способного на мужество и любовь:

Таков закон для сотворенных Мной Эфирных Сил и Духов; как для тех, Что пали, так для тех, что Мне верны Остались. Преступить ли, устоять — От них зависело. Как бы могли, Не будучи свободными, любовь Свою ко Мне бесспорно доказать, И преданность, и верность? Если б долг Они осуществляли принужденно, Не следуя хотенью своему, А лишь необходимости одной, В чем их была б заслуга? Разве Мне Смиренье мило, если воля, разум (Ведь разум – это тот же вольный выбор) Бездейственны, бессильны, лишены Свободы выбора, свободной воли, Не мне, а неизбежности служа? Я справедливо создал их. Нельзя Им на Творца пенять и на судьбу И виноватить естество свое, Что, мол, непререкаемый закон Предназначенья ими управлял, Начертанный вселенским Провиденьем. Не Мною – ими был решен мятеж; И если даже знал Я наперед — Предвиденье не предрешало бунта; И не провиденный, он все равно Свершился без вмешательства Судьбы. Без принужденья, без неизбежимых Предначертаний, Духи предались В суждениях и выборе – греху. На них вина. Они сотворены Свободными; такими должно им Остаться до поры, пока ярмо Не примут сами рабское; иначе Пришлось бы их природу исказить, Ненарушимый, вечный отменив Закон, что им свободу даровал. Избрали грех – они[655].

Другим пациентом, которого я хочу описать, был шизофреник, содержавшийся в небольшом стационаре другой больницы. Когда мы познакомились, ему было около двадцати девяти – немногим больше, чем мне в то время. В течение семи лет он то попадал в больницу, то выписывался из нее. Конечно, он принимал психотропные препараты и участвовал в трудотерапии – делал подставки и стаканчики для карандашей, – но не мог удерживать внимание в течение продолжительного времени и не был примерным работником. Мой руководитель попросил провести для него стандартный тест Векслера на интеллект[656] (скорее чтобы я смог потренироваться, а не ради возможной диагностической пользы). Я дал пациенту несколько красно-белых кубиков, используемых в субтесте «Композиции из кубиков». Он должен был разложить их так, чтобы они соответствовали рисункам на нескольких карточках. Пациент взял их и начал раскладывать перед собой на столе, пока я отстраненно отсчитывал время секундомером. Даже самая простая задача была для него невыполнима. Он постоянно выглядел рассеянным и расстроенным. На вопрос, что случилось, он ответил: «В моей голове продолжается небесная битва добра и зла».

Я не знал, как отнестись к его признанию, и тут же прекратил тестирование. Пациент явно страдал, и задание, казалось, усугубило его состояние. Что он испытывал? Определенно, он не лгал. После такого заявления было бы нелепо продолжать эксперимент.

Тем летом я провел с ним некоторое время. Я никогда не встречала человека с настолько ярко выраженным расстройством психики. Мы беседовали в палате и время от времени гуляли по территории больницы. Он был третьим сыном иммигрантов в первом поколении. Его родители были честолюбивы, трудолюбивы и дисциплинированны, старший брат выучился на адвоката, средний стал врачом. Сам он был аспирантом и писал диссертацию, вроде по иммунологии (не помню наверняка). Братья установили высокую планку, и он чувствовал, что тоже должен добиться успеха. Однако его научное исследование не оправдало ожиданий и он, по-видимому, испугался, что может не успеть окончить университет в срок. Поэтому он подделал результаты опытов и дописал диссертацию.

В ту ночь, когда работа была закончена, он проснулся и увидел, что у его кровати стоит дьявол. Это событие и спровоцировало психическое заболевание, от которого он так и не оправился. Можно было бы сказать, что это виде́ние просто сопутствовало какому-то патологическому нервному потрясению, вызванному стрессом, и его появление имело физиологическое объяснение или что дьявол просто олицетворял представления его культуры о нравственном падении и появился в его воображении из-за чувства вины. Оба этих объяснения в чем-то справедливы, но факт остается фактом: мой пациент видел дьявола, и это виде́ние сопровождало событие, которое его уничтожило, или даже стало этим событием.

Он боялся рассказывать о своих фантазиях и раскрылся только после того, как я стал уделять ему больше внимания. Он не хвастался и не пытался произвести на меня впечатление. Он был в ужасе от того, во что верил, и страшился фантазий, которые сами собой отпечатывались в его сознании. Он сказал мне, что не может покинуть больницу, потому что снаружи его кто-то поджидает и хочет застрелить, – типичный параноидальный бред. Почему же кто-то хотел его убить?

Он попал в больницу во время холодной войны – возможно, не в самый ее разгар, но все же в те годы, когда угроза ядерного уничтожения казалась более вероятной, чем сейчас. Многие мои знакомые использовали этот аргумент, чтобы оправдать свою неспособность жить полноценной жизнью, которую они романтически считали почти оконченной и потому бессмысленной. Но за этим позерством скрывался настоящий ужас, и мысль о бесчисленных ракетах, нацеленных на разные участки нашей планеты, лишала энергии и подтачивала веру каждого человека, признавался он в этом или нет.

Мой пациент-шизофреник верил, что на самом деле он является воплощение силы, уничтожающей мир; что после выписки из больницы ему суждено отправиться на юг, в Америку, к ракетно-ядерной установке; что он должен будет принять решение, которое положит начало последней войне. «Люди» за пределами больницы знали это и потому собирались его застрелить. Он скрепя сердце рассказал мне эту историю, потому что думал, что я тоже захочу его убить.