Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 118)

Старый священник объясняет, какую историческую роль сыграл институт церкви и почему, – и обосновывает необходимость повторного распятия:

Знай, что я не боюсь тебя. Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников твоих, в число могучих и сильных с жаждой «восполнить число». Но я очнулся и не захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые исправили подвиг твой. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных. То, что я говорю тебе, сбудется, и царство наше созиждется. Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру твоему, на котором сожгу тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был кто всех более заслужил наш костер, то это ты. Завтра сожгу тебя. Dixi![551]

В конце история принимает неожиданный поворот, что прекрасно иллюстрирует гений Достоевского и его способность выходить за рамки идеологии и привычных представлений. Иван говорит:

…когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник все время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!» И выпускает его на «темные стогна града». Пленник уходит[552].

Как сказал Уильям Джеймс, «без порывов личности в обществе начинается застой; порывы угасают без сочувствия общества»[553].

Мифы культуры – это ее основные повествования. Они содержат записи выдающихся преобразований наших стремлений в ходе истории и, по-видимому, являются эпизодическим/семантическим воплощением накопительного влияния событий на действия. Мифические предания хранят сведения об исторически обусловленных моделях поведения, содержат их фактическое, образное представление и способы формирования. Это цель, закодированная в эпизодической памяти, информация, полученная из прошлого опыта в процессе наблюдения за тем, как ведут себя другие, актуальная для общей мотивации и возникающих эмоций. Миф одновременно обеспечивает запись исторически важных вещей с точки зрения поведения и программирует их. Повествование дает в образе семантическое описание действия, которое можно перевести обратно в воображаемые эпизодические события, побуждающие к подражанию. Мифическое повествование содержит драматическое представление о нравственности, которое является изучением того, что должно быть. Оно уделяет внимание значимости прошлого для текущей и будущей деятельности и составляет основу для выработки поведения.

Мифическая драма демонстрирует подвиги выдающихся людей. По-видимому, она создается, чтобы объяснить общепринятую, архетипическую модель адаптации, которая помогает вырабатывать все индивидуальные шаблоны действий, зависящие от конкретной ситуации. Миф эволюционирует и предлагает декларативное описание процедурной схемы, которая может лежать в основе построения всех видов сложной, культурно обусловленной иерархии поведения. Эта схема соответствует врожденному, инстинктивному, нейропсихологически обусловленному потенциалу индивидуального творческого исследования – фактически она выстраивается в ходе исторического наблюдения за такими действиями. Раскрытие этого потенциала на протяжении веков предусматривает создание конкретных, приемлемых с точки зрения окружающей среды процедурных и эпизодических общественных ситуаций, которые способствуют развитию врожденных способностей личности, защищают от опасности, дают надежду и подавляют экзистенциальный страх.

Невидимые духи незнакомых предков окружают современного человека, защищая его от тьмы и хаоса. Когда это магическое кольцо разрывается – когда принципы, которые воплощают эти духи, становятся предметом критической оценки, претерпевают нападение других форм героизма, новых идеологий или оказываются под давлением личного опыта, – само знание теряет контекст, и известное снова превращается в неизвестное. Это не значит, что в сознании человека тихо спит Ужасная Мать, просто причины ее существования тысячи лет назад актуальны и сегодня. Речь идет не о ламарковской расовой памяти, а о том, что когда рвется защитная завеса культуры, возникают условия, провоцирующие одни и те же переживания.

История защищает человека от мощного материального и духовного натиска и ограничивает смысл для тех, кто в нем запутался. С этой точки зрения она содержит некие исконные предпосылки, на которых зиждется любая культуры и которые руководят действиями людей, восхищенных духом времени. Ее смысловой каркас по необходимости основывается на различных догматах веры и совершенно подходит под определение мифа (хотя он также и предшествует ему). Мифы высшего уровня наделяют нас способностью придавать (и находить) смысл трагедии жизни каждого человека, вечно благословляемого и проклинаемого обществом, находящегося под угрозой неизвестного и спасающегося благодаря ему. Смело жить в таких условиях и не прятаться – значит иметь возможность достичь высшей ступени сознания, установленной той или иной культурой, или даже превзойти ее. Такое мифическое существование символически представлено в образе спасителя – личности, воплощающей основные моменты мифологической драмы. Как бы там ни было (нравится это кому-то или нет), но в западной традиции этот человек – Иисус Христос. Нортроп Фрай пишет:

Жизнь Иисуса часто рассматривается с юридической точки зрения как жизнь абсолютно нравственная или полностью соответствующая кодексу правильных действий. При этом истинное пророческое значение его существования состоит в том, что Христос – единственная фигура в истории, с которой не может смириться ни одно организованное общество. Люди, отвергнувшие его, символизировали все социальные образования: виновными в его смерти были не римляне, не иудеи и не те, кто в то время находился поблизости, а все человечество, включая нас и, без сомнения, наших потомков. «Это был Каиафа, который подал совет Иудеям, что лучше одному человеку умереть за народ» (Ин. 18:14). И никогда не было общества, которое не согласилось бы с этим утверждением.

Я считаю, что христианство (и иудаизм) отличается от большинства восточных религий прежде всего революционным и пророческим противостоянием обществу. Оно придает истории форму и смысл – диалектический смысл. С этой точки зрения корень зла в жизни человека не может быть корректно описан как невежество, а лекарство от него – как просветление. История жестокости и глупости людей слишком отвратительна и не заслуживает другого диагноза, кроме «развращения воли». Поэтому Иисус был не просто сострадательным героем, как Будда. Он учил путям просветления, но не остановился на этом, а прошел через мученичество и нисхождение в смерть. Для нас здесь имеют особое значение два вывода. Во-первых, в любом «просветлении» скрыта конкретная историческая ситуация: человек должен вырваться из истории, а не просто пробудиться от нее. Во-вторых, ни одно общество, даже христианское, не способно принять совершенную личность[554].

Миф впитал в себя и выразил сущность исследовательской, творческой, открытой к общению личности. Она проявляется в поведении как следствие постоянного исторического наблюдения и воспроизведения определенного набора действий, начиная с подражания и заканчивая словесной абстракцией. С какой целью изначально совершаются поступки (и создаются представления о них)? Чтобы создать государство – духовное царство, – в котором будет процветать то, что преобразует и утверждает нравственность. Исторически сложившиеся культуры, по крайней мере явно открытые для изменений, упорядочивают поведение таким образом, что в идеале (явном или скрытом) человек относится к самому себе и к другим с должным уважением как к посреднику между порядком и хаосом. С точки зрения семантической системы нравственные действия показывают, что высокоморальный человек относится к себе и другим, как бы признавая, почитая и отдавая дань уважения высшему источнику творческой адаптации (высшему источнику мира). Это неосознанно приравнивает его к спасителю – архетипическому искупителю, носителю культуры, божественному герою. Общепринятое поведение формируется тогда, когда признается его источник. Однако все это ставит под угрозу нравственность, основанную исключительно на приверженности традиции.

Героическое поведение вынуждает к подражанию – герой по определению служит примером, на который все должны равняться. Поступки архетипического носителя культуры являются воплощением сложного процессуального (морального) кодекса. Это конечный результат эволюции: выполнение творческих действий в ходе героических усилий, их передача через подражание и обобщение и формирование с течением времени единой модели поведения, природа которого составляет характер культуры – образец «личности» здорового человека, воплощенный в процедуре и вторично представленный в эпизодической и семантической памяти. В идеале такая личность стремится к гармоничному балансу между традицией и адаптацией, собственными потребностями и желаниями других. В мифах о человеке присутствуют постоянные попытки точно изобразить именно такой характер культуры.