Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 88)
Мы всегда прославляем что-то, подражаем чему-то и даже поклоняемся чему-то, независимо от того, в какую сторону мы оборачиваемся и что в конечном счете заставляет нас действовать – пагубный эгоизм или плодотворная взаимная щедрость. Мы возносим то или иное на высший пьедестал, и это всегда необходимо – иначе нам не выделить ресурсы внимания и не двинуться вперед. Заниматься чем-то одним или делать что-то одно – значит жертвовать всем остальным, что можно было бы заметить или сделать вместо этого. Расстановка приоритетов – это жертва, а верная жертва – это искупление, которое, по определению, ничем не отличается от приверженности всего низшего тому, что выше. Это вечная альтернатива люциферианской Вавилонской башне – это лиана, соединяющая землю и небо; это лестница Иакова, гора Синай и субсидиарная пирамида.
Необходимость жертвы – причем кровавой жертвы – должна быть действительно очевидна. Связь между отказом от чего-то ценного в попытке установить завет с другом, соседом и будущим «я» идентична честному, плодотворному, щедрому – и искупительному – труду. Если продолжить в том же духе, то жертвы, приносимые в жизни, ничем не отличаются от ее поддержания и продолжения. Это верно сразу на всех уровнях впечатлений и опыта. Социум должен пожертвовать желанием неограниченной выгоды и учесть текущие ограничения естественной среды – иначе его ждет трагедия общин и крах отношений («ресурсов»), которые в противном случае могли бы остаться устойчивыми. Отдельный представитель социума – индивид – должен принести в жертву свое влечение к исполнению мимолетных желаний ради продвижения и поддержания своего будущего «я» – иерархического сообщества брака, семьи, сообщества и окружающей среды. Гармония, которая воцаряется в случае, когда такая жертва максимальна, и построение субсидиарной структуры верности, прав и ответственности не отличаются ничем: один народ под Богом.
Моисей II: гедонизм и соблазн инфантилизма
Материализм и оргиастическое празднество
Пока Моисей общается с Богом на вершине горы – испытывая страх, но в то же время познавая истину, – и устанавливает эксплицитные правила и ритуалы, по которым должны жить израильтяне, сами они с ужасающей откровенностью обращаются к поклонению ложным кумирам (Исх 32:1–6). Моисей, по-видимому, немного задерживается, и его рабский и капризный народ в нетерпении требует от Аарона сделать им золотого тельца, для чего они приносят в жертву все золотые серьги, которые носят израильтянки. Это еще один пример жертвы, на которой основана община; однако на этот раз она приносится богам сиюминутных желаний и ограниченного «я». Это не свобода; израильтяне откатились назад – к язычеству, пронизанному инстинктивной жаждой обладания:
Он взял их из рук их, и сделал из них литого тельца, и обделал его резцом. И сказали они: вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской!
Увидев сие, Аарон поставил пред ним жертвенник, и провозгласил Аарон, говоря: завтра праздник Господу.
На другой день они встали рано и принесли всесожжения и привели жертвы мирные: и сел народ есть и пить, а после встал играть.
Где же здесь материализм? Телец – это сокровищница пастуха; золотой телец – это переходная стадия между обладанием чем-то конкретным, пригодным в пищу или способным со временем производить ее – и деньгами, совершенно абстрактным мерилом ценностей или их хранилищем. Поклониться золотому тельцу – значит поддаться почти что сребролюбию, греху, который намного позже будет признан корнем всех зол (1 Тим 6:10). Возведение материалистических интересов в ранг кумира почти не отличается от импульсивной и убийственной одержимости своими прихотями.
Аарон, политический лидер, поддается искушению и уступает необдуманным требованиям народа, как только голос Самого Бога (в лице Моисея) замолкает. Тем не менее Бог извещает отсутствующего пророка обо всем (Исх 32:7) и дает ему понять: Он настолько недоволен этим предательством, что думает уничтожить израильтян. Бог предлагает Моисею стать единственным прародителем будущего богоизбранного народа, как стали ими Ной или Авраам, однако тот отвергает предложение, предпочитая вместо этого наставить брата на путь истинный и упрекнуть свой народ. Разгневанный пророк поспешно возвращается в лагерь, разбивает только что полученные скрижали о землю, сжигает золотого тельца, измельчает остатки в прах, бросает его в воду – обратно в хаос, из которого он возник, – и требует, чтобы дети Израиля выпили эту смесь из праха и воды; проглотили и переварили то, что они сделали (Исх 32:19–22).
Готовность Аарона-политика пойти на поводу у злых влечений народа сделала израильтян слабыми, уязвимыми и даже презренными в глазах врагов: «Моисей увидел, что это народ необузданный, ибо Аарон допустил его до необузданности, к посрамлению пред врагами его» (Исх 32:25). Описывая разрастание популизма, губительного, точно разъедающая язва, нарратив указывает на фундаментальную проблему истины или даже общественного договора, возникших из простого единодушия – и не согласованных с внутренне структурированной всеобъемлющей реальностью или априорным космическим порядком. Столп традиции, укорененный в земле; ось, вокруг которой вращается весь мир; нерушимый центр, который должен был оставаться неприкосновенным, – все это вырвано с корнем и заменено инфантильным адом гедонистической анархии:
Без указаний Моисея и объединяющего столпа животворящей традиции израильтяне решают прославить то – и поклониться тому – что почти сразу же делает их безответственными и слабыми и выставляет на посмешище для потенциально смертоносных врагов. Явный признак гедонистического ликования – непочтительного, пьяного веселья – виден и в поклонении израильтян золотому тельцу: «Но [Моисей] сказал: это не крик побеждающих и не вопль поражаемых; я слышу голос поющих» (Исх 32:18). В иных переводах смысл фрагмента передается так:
И сказал Моисей: «Это не голос вступающих в битву и не голос кричащих о поражении: я слышу голос предавшихся возлияниям» (Brenton Septuagint Translation)
Но Моисей ответил: «Кричат они, похоже, не о том, что выиграли или проиграли битву. Скорее, дикой оргии подобны эти звуки!» (Contemporary English Version)
Моисей ответил: «Это не крик победителей и не плач проигравших. Я слышу шум гульбы» (God’s Word Translation)
Но он сказал: «Не победителей я слышу и не побежденных, а тех, кто любит шумные пиры» (New Revised Standard Version)
Этот внезапный упадок израильтян представлен как опасность для их выживания. В политике, оторванной от традиций, не только начинают господствовать беспечные прихоти – но прихоти худших из меньшинства. Это явный знак: когда умолкает голос, зовущий к высшему, – к цели, которой сложно достичь, – поднимают крик самые инфантильные и неуправляемые, требуя власти. А можно ли предположить иной исход? Регресс легче и вероятнее прогресса, и идти к энтропии легче, чем от нее – даже если последнее определяет саму жизнь.
Моисей призывает тех, кто остался верен Богу, присоединиться к нему у лагерных ворот (Исх 32:26). Левиты собираются под началом своего вождя и Финееса, сына Аарона, а затем решают убить около трех тысяч неверных израильтян (Исх 32:28). Какова была их доля от общей численности населения, неясно. Когда Иофор советует Моисею разделить народ согласно иерархии ответственности, они распределяются по группам из десяти, пятидесяти, ста и тысячи человек, так что их вполне достаточно, чтобы сформировать множество групп из тысяч. В двенадцатой главе говорится о шестисот тысячах человек (Исх 12:37) – и, возможно, евреев примерно два миллиона; о том же, по сути, говорит книга Чисел (Чис 1:46; Чис 11:21). Некоторые считают, что это существенное завышение, предлагая вместо этого цифру, близкую к тридцати тысячам. Однако даже если принять последнюю оценку, то три тысячи убитых – это все равно малая доля.
В дальнейшем еще сильнее подчеркивается то, что политическую сферу, утратившую свое единство с профетической сферой и областью традиций, – либо свое правильное место в иерархии этих сфер, – может быстро развратить меньшинство, упорно жаждущее ублажения своей корысти. Перед нами разворачивается очень суровый и жестокий финал этой части путешествия. Он указывает на две вещи: во-первых, на риск скатывания заблудшего народа в коллективную инфантильность и превращение израильтян в толпу эгоцентричных гедонистов; и во-вторых – это не менее опасно – на то, что в этой толпе пробуждается тиранический дух, проявленный здесь в форме расправы, устроенной Моисеем, чей главный грех – склонность использовать принуждение и силу (одним словом, власть), когда хватило бы приглашения за стол переговоров. Эти тенденции неразделимы. Те, кто отказывается от всякой ответственности и зрелости в погоне за утолением сиюминутных плотских страстей, не могут принести жертву, необходимую для гарантии будущего выживания или мирной общественной жизни, – и все их отношения немыслимы без присутствия железной руки. Как в свете этого понять, что делать, когда грозят кризис и вырождение? Подчеркивает ли текст опасность идиотской толерантности (указывая на то, что израильтяне подчинены горсткой преступников) и репрессивного режима – в форме обращения к смертоносному насилию, более свойственного традиционным государствам? Вспомним Откровение Иоанна Богослова, где говорится об архетипическом конце времен, когда багряный зверь убивает мать всех блудниц, служительницу наслаждений. Это видение того, как люди и общества могут встретить свой ужасный конец.