Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 90)

Пока пророк в пути, Бог вновь напоминает ему о цене беззакония, описывая себя как «сохраняющий [правду и являющий] милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода» (Исх 34:7). Никакое искажение, внесенное в структуру реальности из-за неправильных ориентиров, не исчезает само по себе. Ошибку должен исправить или сам грешник, или те, кто придет вслед за ним. Это страшная истина. Но вряд ли может быть иначе, если у людей есть нечто важное и если реальность, в которой мы живем, действительно реальна. Вот почему намного позже Христос произнесет свои ужасные слова: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Мф 5:17–18). «Йота» – это транслитерация мельчайшей буквы еврейского алфавита (йод), а под «чертой» имеется в виду самый маленький отличительный знак в еврейском письме. Иными словами, Иисус указал, что ни одна мельчайшая деталь закона Моисеева не останется неосуществленной. Ничто, сделанное во зло, не пропадает само. Вот почему грехи людей извечно порождают месть матери всех драконов – это урок, столь ярко преподанный в «Энума Элиш» и столь мучительно усвоенный жителями Месопотамии. Нам – или нашим детям – придется заплатить за каждый грех.

Встреча с Богом так поразила Моисея, что лицо его при нисхождении к народу было исполнено отраженной славы, и взгляд его был так пронзителен, что вынести его не мог никто. Ему пришлось прикрыться покрывалом, чтобы ослабить страх людей, увидевших священное. Это отражение двух фактов: во-первых, того, что пророк, оставшийся верным Богу, поистине близок к божественному; во-вторых, того, что израильтяне, погрязшие в грехе, находятся в совершенно ином состоянии. Чем больше отдаленность от Бога или от его пророка, тем страшнее и невыносимее созерцание божественного лика. Чистый не должен бояться совершенного; но нечистый, встретившись с идеалом, неизбежно осознает, что он нечист. Если эта нечистота вызвана умышленной слепотой – постоянным отказом от искупления и исправления, даже вопреки совести, снова и снова указывающей на их необходимость, – разве возможно, чтобы негодный человек (или негодные люди) мог выдержать прямой суд самого Идеала? Нечто подобное подразумевается в других библейских книгах – например в истории о Преображении Господнем, когда рядом с Христом чудесным образом появляются Моисей и Илия (Мф 17:1–9), а также в видениях Иезекииля (Иез 1) и в откровении Иоанна Богослова:

Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и обратившись, увидел семь золотых светильников

и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облеченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом:

глава Его и волосы белы, как белая во́лна, как снег; и очи Его, как пламень огненный;

и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос Его, как шум вод многих.

Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей.

И когда я увидел Его, то пал к ногам Его, как мертвый. И Он положил на меня десницу Свою и сказал мне: не бойся; Я есмь Первый и Последний,

и живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти.

Из этого фрагмента можно извлечь двойной смысл. Во-первых, любой идеал неизбежно становится судьей; во-вторых, любое отклонение от идеала делает неотвратимый суд еще более суровым. В этом суть казней египетских, вызванных Моисеем от имени и по воле Бога. Чем сильнее мы упорствуем во грехе, тем сложнее его искупить. В некотором смысле это напоминает и о том, что испытал Моисей, когда встретил Бога, представшего перед ним в облике неопалимой купины, и когда оказался под защитой божественной десницы, укрывшись в расселине; и кроме того, здесь можно усмотреть и образ жуткого меча, призванного очищать и сжигать, – меча, о котором говорят книга Бытия (Быт 3:23–24) и книга пророка Исаии: «Ибо упился меч Мой на небесах: вот, для суда нисходит он на Едом и на народ, преданный Мною заклятию» (Ис 34:5). Почему сияет лицо Моисея, исполненного божественной славы? Потому что Бог, чем бы Он ни был, настолько велик, что даже от тех, кто стал лишь отражением Его величия, исходит устрашающий, невыносимый свет; смертельно опасный для тех, кто погряз во грехе, и повергающий их в ужас.

Далее звучит призыв хранить день субботний – и изготовить скинию. К чести израильтян, они берутся за дело с энтузиазмом, возможно, по крайней мере временно усвоив свой урок. Они так вдохновенно приносят дары для возведения святилища, что их приходится сдерживать. Их жертва приносит свои плоды: по завершении работ (Исх 36–40) «покрыло облако скинию собрания, и слава Господня наполнила скинию» (Исх 40:34). Теперь, как и прежде, днем скинию осеняет облако, а ночью в ней горит огонь – и если облако спокойно, израильтяне остаются в лагере, а когда оно поднимается, выходят в путь и идут вслед за ним. Кажется, этот договор лучше, чем замена Бога простым ангелом во исполнение угрозы. Похоже, заступничество Моисея, заключение второго завета и готовность израильтян приносить жертвы ради скинии убедили Бога вновь руководить ими напрямую.

Так заканчивается книга Исход и делается решающий шаг к подобию оседлой цивилизации. Скиния израильтян – предшественница синагоги, собора и церкви. Она становится центром города; местом, где вся община приносит жертвы; именно здесь могут совершиться исповедь, покаяние и искупление, благодаря которым душа, утратившая верные цели, обретает опору, перенастраивается и вновь устремляется к высшему, что позволяет человеку гармонично встроиться в общественную иерархию, а настоящему – войти в согласие с будущим. Величественное здание, которому отводится главная роль, и все его более поздние варианты – это отражения святой горы, Синая или Хорива; это архитектурные репрезентации преобразующего или животворящего жезла Моисея; это центр платоновского идеала, вокруг которого в силу необходимости выстраиваются все воспринимаемые формы. Это алтарь, на котором должно строиться общество, поскольку человек всегда приносит жертву или отказывается от чего-то, чтобы занять свое место в социальном мире. Это может произойти само собой, когда мы с радостью откликаемся на божественный зов – или же с помощью пинков и окриков, когда мы никак не желаем проститься с инфантильностью, игнорируем совесть и отвергаем призыв к приключениям и истине.

Странствия израильтян продолжаются в Левите, Числах и Второзаконии. В первой из этих книг даны указания о правильном использовании скинии и подробно описаны дальнейшие эксплицитные правила, которые отделяют чистое и достойное от нечистого и запретного и устанавливают Кодекс святости (Лев 17–26). В двадцать шестой главе Бог напоминает избранному народу о двух путях, которые вечно лежат перед ними. Первый – это следствие возведения того, что по-настоящему свято, на высший пьедестал:

Если вы будете поступать по уставам Моим и заповеди Мои будете хранить и исполнять их,

то Я дам вам дожди в свое время, и земля даст произрастения свои, и дерева полевые дадут плод свой;

и молотьба хлеба будет достигать у вас собирания винограда, собирание винограда будет достигать посева, и будете есть хлеб свой досыта, и будете жить на земле [вашей] безопасно;

пошлю мир на землю [вашу], ляжете, и никто вас не обеспокоит, сгоню лютых зверей с земли [вашей], и меч не пройдет по земле вашей;

и будете прогонять врагов ваших, и падут они пред вами от меча;

пятеро из вас прогонят сто, и сто из вас прогонят тьму, и падут враги ваши пред вами от меча;

призрю на вас [и благословлю вас], и плодородными сделаю вас, и размножу вас, и буду тверд в завете Моем с вами.

Табу и нечистота – это то, что запрещено совестью, это скверна, угрожающая гармоничной целостности личности и социума. В разных обществах есть определенные вариации запретов, в соответствии с тем, какие эксперименты дозволены на периферии. Например, если взглянуть на современный мир, то веганы, вегетарианцы, мясоеды и «всеядные» расходятся во взглядах на правильное потребление пищи – исходя из этики и соображений здоровья. Однако все они едины во мнении, что в этих вопросах есть четко ограниченная область приемлемого поведения и что существует некая разделительная линия между приемлемым и запретным. Именно от того, примет ли такие строгие требования все общество, во многом зависит его стабильность.

Таким образом, в любом социуме всегда есть нечто священное и всегда есть свои табу, поскольку согласие о том, что можно и чего нельзя делать – это сама суть коллективного бытия. Именно так проявляется разделение между хаосом и порядком, без которого немыслимо живое творение. То, насколько охотно люди соблюдают эти несколько произвольные заповеди или традиции (вариация принесения в жертву простого личного интереса) – это, в частности, важный показатель их способности сдерживать тягу к удовольствиям, принимать во внимание других, играть по правилам, а также совместно – и добровольно – прилагать все усилия для решения сложных проблем. Принятие таких «произвольных» ограничений – это свидетельство взаимной готовности всех вовлеченных стремиться к одной и той же объединяющей цели и платить цену, которая требуется от каждого человека и от всего общества. Соблюдение всех тонкостей табу – это как минимум сигнал о том, что человек соглашается принести жертву, неизбежную основу социума, и, следовательно, о том, кому можно и кому нельзя доверять.