Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 46)

Видимо, на рассказ о Вавилонской башне также повлияло политическое и религиозное соперничество месопотамских городов-государств. Известный голландский ученый Карел ван дер Торн предполагает, что «эта история может быть отражением полемики, направленной против Вавилона и его амбиций на юге Месопотамии». Древние евреи вполне могли по политическим причинам избрать Вавилон на роль символа непомерной гордости империй, основанных на военной мощи, – точно так же, как ранние христиане выбрали для этой цели Рим. Однако даже с учетом этого остается неизменным тот факт, что история о Вавилонской башне не ограничивается критикой Вавилона или какой-либо другой империи, а прежде всего пытается исследовать природу и опасность чего-то более глубокого, чем дух одной авторитарной культуры. Это не политический нарратив – а если и так, то только в угоду высшему или более сокровенному смыслу. То же самое можно сказать и о многих библейских повествованиях, в которых упоминаются четко определенные общества или даже люди: их следует рассматривать как типы или модели, а все конкретное и опознаваемое лишь характеризует более сокровенную истину.

Как эта цель реализована в истории, о которой мы говорим? Можно взглянуть с нескольких точек зрения. Во-первых, само слово «Вавилон» происходит от аккадского Babili(m), «врата бога». Возможно, этимологически с ним связано и еврейское «бавель» – по всей видимости, семитский вариант упомянутого аккадского термина, также испытавший влияние еврейского корня «балаль» («сбивать с толку» или «смешивать»). Скорее всего, связь слов Babili(m) и «Вавилон» – это постепенный итог лингвистической адаптации или заимствования. Библия связывает Вавилон с Вавилонской башней, предполагая, что город был построен на том же месте, где пытались возвести башню надменные люди, восставшие против Бога. Бог покарал строителей – как наказали Энмеркара и повелителя Аратты, – сделав так, что они не смогли понимать друг друга, и разрушив единство их общества. Этимология показывает нам, насколько многогранно слово «Вавилон»: оно олицетворяет империю и ее самонадеянность; высокомерие в тандеме с технологической мощью; смятение, которое царит, когда душа и общество теряют верный путь.

Хотя первыми строителями городов были потомки Каина, традиция гласит, что Вавилон был основан Нимродом, который тем самым дерзко и надменно бросил вызов Богу. Нимрод – прямой потомок Хама, того самого сына Ноя, который наслаждался лицезрением наготы отца и навлек на весь свой род проклятие неудач и рабства (Быт 9:20–27). Итак, Вавилон – не только город высокомерной империи, но и прообраз обители сына, не чтущего отца и притязающего на моральное превосходство, которого недостоин. Библия, описывая Нимрода, говорит, что он из тех, кто ищет власти ради нее самой: «первый, кто стал силен на земле» (Быт 10:8, English Standard Version), «первый, кто обрел власть на земле» (Holman Christian Standard Bible) или «первый великий завоеватель мира» (Good News Translation). Таким образом, идея чрезмерной гордыни, мощи и жажды завоеваний связана через метафорический образ предка-основателя со строительством городов и развитием технологий, а точнее – с основанием Вавилона.

История Вавилонской башни, по сути своей – это очередной рассказ о вечных и опасных соблазнах гордыни, предостережение против явной склонности человечества к высокомерию и ложным амбициям. Она предупреждает об искушении люциферианского интеллекта: о желании выйти за пределы, положенные человеку, самим определить добро и зло и достичь вершин, – желании, проявленном в частности у Евы, Адама и Каина, – и выбрать для этого не отождествление с Богом и не подчинение сокровенному, предопределенному и вечному моральному порядку, а иные пути. Строя башню «высотою до небес», инженеры и техники Вавилона и связанные с ними правители и государства стремились прославить не Бога, а себя. Одержимые гордыней, они претендовали на божественность и перешли границы, удерживавшие их на должном месте в пределах истинного космического и метафизического порядка. Все это отражает вечный союз тиранического духа с влечением к самовозвеличиванию – в сферах интеллекта и технологий. Обманутые своими иллюзиями, совершившие роковую ошибку в своей дерзости, ведомые лишь эгоизмом, строители катастрофически шаткой башни возжелали обрести власть над своей средой – психологической, социальной, природной, метафизической – и полностью подчинить ее.

Кстати, нелишним будет вспомнить, что Каин, пригласивший к себе дух Люцифера, прямо определен в Библии как первый, кто построил город (Быт 4:17), и как предок тех, кто создал различные технологические артефакты, в том числе шатры (Иавал), гусли и свирели (Иувал), а также орудия из меди и железа (Тувалкаин) (Быт 4:21–22). Таким образом, инженеры и, в частности, строители Вавилонской башни изображены как духовные потомки Каина: они гордятся своими творениями и господством над физическим миром, и их не волнуют ни духовная иерархия, ни божественно предписанные ограничения. Презрительное невнимание неизбежно рождает смятение и хаос, пример чему – смешение языков, повлекшее крушение башни. Смысл этой истории выходит за рамки ее традиционного и упрощенного понимания как примитивной теории о происхождении различных языков. Высокомерная вера в силу технологий и, если взглянуть глубже, в то, что технический интеллект может и должен властвовать даже над божеством, настолько искажает целостность психики и государства, что сами слова в таком государстве теряют свое значение, – значение, о котором можно говорить лишь тогда, когда оно является общим для всех; и более того, оно способно существовать только по отношению к универсальной точке отсчета.

С крахом порядка, на котором строится понимание, рушится все – и последствия катастрофы, словно каскад, уничтожают даже имплицитное единство, придающее обозначаемым явлениям их вразумительность и постижимость. Именно это происходит с нашим обществом, уже неспособным прийти к согласию в вопросе о значении самых фундаментальных референтов, и прежде всего – слов «мужчина» и «женщина». Стоит неверно определить направление – и мы утратим цель, которая объединяет нас, позволяет мирно и плодотворно конкурировать и сотрудничать и четко представлять себе, что делает другой. Слова полезны потому, что они встроены, словно матрешки, в смысловые рамки, единые для всех. Они, подобно инструментам, должны использоваться для одной и той же задачи; играть роль шахматных фигур в одной и той же игре (как справедливо заметил философ Людвиг Витгенштейн). Это не значит, что потенциальное вавилонское столпотворение, от которого никто не застрахован, указывает на патологию интеллекта и его стремлений как таковую. Это не идиотский призыв к бездумному реакционному луддизму. В своей подлинной и истинно смиренной форме интеллект, позволяющий овладеть техническим мастерством, может и должен быть блистательным отражением Логоса – способностью, которую по праву считают величайшим даром Создателя.

Но когда дух, наделенный таким интеллектом, выбирает извращенный, чудовищный путь, последствиями такой самонадеянности становится страшная тоталитарная катастрофа. Именно поэтому в традиции и, в частности, у Мильтона Люцифер – да, даже сам Сатана – считался наивысшим и одновременно самым заблудшим ангелом в небесной иерархии Бога («Средь Ангелов блистательней сиял, чем оная звезда средь прочих звезд»). Дух просвещения ценнее всех способностей, о каких только можно помыслить, когда он остается на своем месте – истинным светоносцем – но это худший из всех возможных владык, когда он пытается править безраздельно. Развитие цивилизации, интеллекта и технологий – одним словом, прогресс – не следует считать изначально греховным или злым. Он становится таковым лишь тогда, когда его считают высшим из путей – или, что еще хуже, когда те, кто предлагает по нему пойти, при этом ложно возвышают свой воспринимаемый статус. Так инженер или строитель, желая возвыситься и впечатлить, добивается поклонения себе как двигателю творческого прогресса, – а когда терпит неудачу, ищет мести как несправедливо отвергнутый (отголоски Каина). Это ничем не отличается от попытки свергнуть самого Бога – и вновь напоминает нам о главном человеческом грехе, приведшем к падению Адама. Еще более страшный грех, вызванный гордыней, непредставим.

В этой аномальной схеме «вавилонского пути», отражающей замысел и цель строителей башни, есть еще одна тайна – тонкая, неуловимая, заключенная лишь в поэтической форме и ускользающая от небрежного взгляда или поверхностного понимания. Постичь ее можно, вчитавшись в описания Вавилона и его жителей, как мужчин, так и женщин. Вполне уместно считать, что властью, основанной на технологиях, злоупотребляют мужчины, что мы и видим в истории о Вавилонской башне. Однако есть и женский аналог. Это неизбежно: разрушения на «мужской половине» непременно ухудшат или извратят положение на «женской», поскольку оба пола неотвратимо соединены в своем развитии, в отношениях, в моделях внимания и в действиях. Мог ли город, впустивший самый гадкий дух на самую вершину и возвысивший таинственную «мерзость запустения» (Дан 9:27; Дан 11:31; Дан 12:11; Мф 24:15), не превратиться в обитель падших женщин? Возможно ли допустить даже мысль о том, что он сумел бы закрыть ворота перед духом вырождения и устоять перед его соблазнами?