Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 48)

Это предупреждение о том, как опасно подчинять сексуальность узко экономическим «личным интересам» и счастью гедониста, – и, в более широком смысле, еще одно предостережение (прежде всего для инженеров или других гордых интеллектуалов): не демонстрируйте свой интеллект (тем более с презрением, как делают столь часто), чтобы привлечь источник сексуальных удовольствий, особенно кратковременных. Подсказка: шансы мизерны. Зачем еще мужчинам тянуться к секс-ботам, «замене женщин» – реальных женщин, столь избирательных в своем стремлении к гипергамии, что они склонны уничтожать мужскую гордость на корню, и столь способных играть роль действующей силы, пробуждающей мучительное самосознание, непременно присущее самым заблудшим, потерявшимся и падшим из мужчин? Злоба отверженных, рожденная в душе таких мужчин, может толкать их на убийство и на гораздо худшие поступки. В Вавилонской башне много комнат, в каждой из которых мужчины и женщины предстают в наихудшем свете; этот зловещий свет – прямой итог поклонения ложным кумирам.

В чем же подлинный смысл этой сложной сети ассоциаций? Во-первых, в основе любой технологической и промышленной инициативы может лежать ложная гордость, вызванная техническим мастерством; во-вторых, такая гордость, вероятно, будет проникнута духом завоевания и власти; в-третьих, женственность неизбежно подчинится этому союзнику (а порочная женственность вступит с ним в прямой союз) – и такое подчинение или добровольное вовлечение очень опасно для души и общества; в-четвертых, есть и еще более сокровенный смысл: само возведение Вавилонской башни сопряжено с тем видом люциферианской гордыни, которая предшествует самому глубокому и катастрофическому падению. Именно поэтому в Библии есть намеки на восстание Люцифера – духа, описанного в книге Иова не просто как ангел, но и как истинный «сын Божий», – и на великую битву, последовавшую за этим на небесах. Этот мотив скрыт за искушением Адама и Евы, а затем и Каина; за ожесточением сердца фараона и склонностью порабощенных израильтян терять веру и восставать; за мучениями Иова и за льстивыми речами, с которыми сам дьявол обратился в пустыне к блуждающему и голодающему Христу.

Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы.

А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой

И сяду на горе́ в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему».

Падение гордого разумного духа, решившего дерзко возвыситься благодаря интеллекту и технологиям, оказывается разрушительным для души, и эти последствия неизбежно отражаются в социальном, универсальном и вечном. Многие произведения искусства возникли из этих намеков на раскол в божественном мире. Мильтон, развивая эту идею всю жизнь, изобразил Люцифера как высшего ангела в небесном царстве, вступившего, как мы видели, на самый страшный путь, и как создателя ада, в котором он и обитает после мятежа вместе со своими обманутыми последователями. Именно ради этого поэт подробно описывает духовную близость или даже идентичность Люцифера с носителем смертоносного знания, обрекшего на погибель Еву и Адама в Эдемском саду, а кроме того, связывает этот дух с гордым желанием потеснить Бога:

Всевышнего хотел поколебать И с Господом сравняться, возмутив Небесные дружины; но борьба Была напрасной.

Каков итог? Возникновение ада, вечной обители Люцифера и его приверженцев, – определенного как отдаленность от трансцендентного единства; как место неизбывного ужаса, безнадежности, смятения, раздора и несчастья. Можно ли читать эту великую поэму и не думать о высокомерном бесплотном духе, так ярко проявившем себя в идеологических катастрофах XX века?

…Всемогущий Бог Разгневанный стремглав низверг строптивцев, Объятых пламенем, в бездонный мрак, На муки в адамантовых цепях И вечном, наказующем огне. За их вооруженный, дерзкий бунт. Девятикратно время истекло, Что мерой дня и ночи служит смертным, Покуда в корчах, со своей ордой, Метался Враг на огненных волнах, Разбитый, хоть бессмертный. Рок обрек Его на казнь горчайшую: на скорбь О невозвратном счастье и на мысль О вечных муках. Он теперь обвел Угрюмыми зеницами вокруг; Таились в них и ненависть, и страх, И гордость, и безмерная тоска… Мгновенно, что лишь Ангелам дано. Он оглядел пустынную страну, Тюрьму, где, как в печи, пылал огонь, Но не светил, и видимою тьмой Вернее был, мерцавшей лишь затем, Дабы явить глазам кромешный мрак, Юдоль печали, царство горя, край, Где мира и покоя нет, куда Надежде, близкой всем, заказан путь, Где муки без конца и лютый жар Клокочущих, неистощимых струй Текучей серы. Вот какой затвор Здесь уготовал Вечный Судия Мятежникам, средь совершенной тьмы, И втрое дальше от лучей Небес И Господа, чем самый дальний полюс От центра Мирозданья отстоит.

Латинское имя Люцифер, «светоносец» – это эхо Прометея, подарившего людям огонь. Так люциферианец, поклонник разума, приносит или, по крайней мере, обещает извращенную – по сути, пародийную – форму просвещения. Мильтон подробно говорит о том, как такое отношение влияет на душу:

Прощай, блаженный край! Привет тебе, зловещий мир! Привет, Геенна запредельная! Прими Хозяина, чей дух не устрашат Ни время, ни пространство. Он в себе Обрел свое пространство и создать В себе из Рая – Ад и Рай из Ада Он может.

Поэт описывает и то, как в таком душевном состоянии неизбежно воспринимаются к общество и мир:

…Но знай, к Добру Стремиться мы не станем с этих пор. Мы будем счастливы, творя лишь Зло, Его державной воле вопреки. И если Провидением своим Он в нашем Зле зерно Добра взрастит, Мы извратить должны благой исход, В Его Добре источник Зла сыскав.

Подобно тому, как усиливается злобный порыв Каина, внушающий ему мысль о братоубийстве, чтобы охватить и после погубить весь мир, люциферианский импульс, проявившийся в Вавилоне, обрекает себя и всех тех, кто приветствовал его, на проклятие и уничтожение.

И воскликнул он сильно, громким голосом говоря: пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице;