Джон Запретный – Ждуля (страница 3)
«Вы странный, Антон», — написала она, впервые назвав его по имени.
«Я знаю. Мне это часто говорят. Но странные люди — самые настоящие. Ты еще не заметила?»
«Заметила. Поэтому и продолжаю с вами говорить».
Он прислал короткое «ха» — обозначение смеха, но Алиса представила этот смех хриплым, низким, без настоящего веселья. Смех человека, который разучился радоваться, но еще помнит, как это делается механически.
За окном ночь сменилась глубокой предрассветной тишиной. Ветер утих, город замер в той особенной невесомости, которая бывает только между тремя и пятью утра. Алиса не замечала времени. Она подлила себе еще чаю — на этот раз зеленого, горячего — и закуталась в плед. Переписка продолжалась.
«Вы сказали, что хотите найти живые души. Что это значит?»
Он ответил не сразу, и она представила, как он сидит где-то в тускло освещенной камере, возможно, на нижней шконке, с телефоном в руках (или с чем там сидят заключенные? у них же отбирают телефоны? как он вообще выходит в сеть? — эти вопросы она решила пока не задавать).
«Живая душа — это человек, который еще способен чувствовать. Не рефлекторно, не по привычке, а по-настоящему. Большинство людей мертвы внутри. Они ходят на работу, женятся, рожают детей, покупают квартиры — и все это на автопилоте, потому что так принято. Они не задают вопросов, не сомневаются, не бунтуют. Они как зомби. Только гниют медленнее».
«И вы ищете тех, кто не зомби?»
«Да. За последние три года я встретил, может быть, двоих. Ты — третья».
«Откуда вы знаете? Вы меня совсем не знаете».
«Знаю. Ты ответила мне. Зомби не отвечает незнакомцам ночью. Зомби блокирует, жалуется в поддержку и идет спать».
Алиса невольно улыбнулась. Логика в этом была. Шальная, перевернутая с ног на голову, но логика.
«Расскажите мне о своей жизни там, — попросила она. — Как проходит ваш день?»
«Хочешь экскурсию в преисподнюю?»
«Хочу».
Он начал описывать — сухо, без прикрас, но при этом ярко, как заправский писатель. Подъем в шесть утра. Проверка. Завтрак — размазня, которую он называет «баландой» без иронии. Работа в цеху — они собирают какие-то коробки для государственного заказа, и можно выбрать, хочешь ли ты горбатиться за копейки на лицевой счет или сидеть в камере и смотреть на стены. Он выбирал работу. Не ради денег — ради движения, ради того, чтобы хоть как-то убить время, которое там течет иначе: густо, медленно, как застывающий воск.
«Знаешь, что самое тяжелое?» — написал он под конец.
«Что?»
«Не еда, не холод, не даже режим. Самое тяжелое — это отсутствие красок. Тут все серое. Стены, одежда, лица. Через год начинаешь забывать, как выглядит настоящий цвет. Я иногда закрываю глаза и пытаюсь вспомнить закат. Не тот, что на картинке, а настоящий — оранжевый, с розовыми прожилками, с запахом пыли и травы. И не могу. Он ускользает. Остается только серый».
У Алисы защипало в глазах. Она не знала, манипуляция ли это — нарочно давить на жалость, — или настоящая боль, но что-то внутри нее отозвалось с такой силой, что перехватило дыхание. Она представила человека, который годами не видит красок, и ей стало страшно. Не за себя — за него. Это было новое, незнакомое чувство — переживать за того, кого ты никогда не видел вживую.
«А книги? — спросила она. — Вам можно читать?»
«Книги — единственное, что спасает. У нас тут библиотека, представляешь? Маленькая, но я прочитал почти все. Начал с того, что попроще — детективы, боевики. Потом перешел на классику. Достоевский тут особенно хорошо заходит. "Записки из Мертвого дома" — почти автобиография. Я потом тебе расскажу, что он написал правильно, а что — нет».
Алиса поймала себя на том, что улыбается. Заключенный, цитирующий Достоевского. Это было так абсурдно и так... притягательно. Она вдруг поняла, что за эти несколько часов переписки совсем забыла о том, что он преступник. Он стал для нее просто Антоном — умным, странным, колючим, но живым человеком.
«Вы сказали, вас посадили за кражу. Но вы говорите как образованный человек. Как так вышло?»
«Я учился. Пока был на свободе, закончил два курса филфака. Бросил. Денег не хватало, а работать и учиться одновременно не получалось. А потом завертелось — сначала мелкие подработки, потом крупнее, а потом уже не остановиться. Знаешь, как это бывает? Когда переступаешь черту, а назад пути нет».
*«Знаю», — написала она, хотя на самом деле не знала. Она никогда не переступала черту. Она всегда жила по правилам.
«Нет, не знаешь. Но можешь узнать. Если захочешь».
Вот оно. Приглашение. Тонкое, ни к чему не обязывающее, но приглашение в его мир. Алиса чувствовала, что стоит на краю чего-то огромного и пугающего, и если она сейчас сделает шаг, обратной дороги не будет.
*«Мне пора спать», — написала она внезапно, испугавшись себя.
«Конечно. Прости, что задержал. Сладких снов, моя нежная. Если захочешь продолжить — я здесь. Мне некуда спешить».
Она закрыла ноутбук и уставилась в потолок. За окном уже занимался серый, мутный рассвет. Где-то залаяла собака, проехала первая машина. Город просыпался, а Алиса все еще была там — в их переписке, в странном мире, который открылся ей этой ночью.
«Моя нежная». Он назвал ее «моя нежная». Не «дорогая», не «милая». А именно «нежная» — так, словно уже присвоил. И самое страшное — ей это понравилось. Ей понравилось быть чьей-то. Даже если этот «кто-то» сидит за решеткой и вряд ли увидит свободу в ближайшие годы.
Она заснула только под утро, и ей снилась камера с серыми стенами, в которой почему-то стояла ее кровать с подоконника, а за решеткой окна расцветал оранжевый закат.
Проснулась она в полдень. Телефон разрывался от сообщений Дениса: «Доброе утро, соня!», «Как ты там без меня?», «Купил тебе сувенир, смешной такой», «Ты чего молчишь?», «Алис?», «Перезвони, волнуюсь». Она посмотрела на эти сообщения и впервые за долгое время не почувствовала ни тепла, ни благодарности. Только раздражение. Денис со своей заботой был как тесный пиджак — правильный, качественный, но дышать в нем невозможно.
Она написала короткое: «Все хорошо, спала долго. Позвоню вечером» — и отложила телефон. Мысли были заняты другим. Тем, кто не спрашивал, почему она молчит, а просто ждал ее возвращения. Терпеливо, как хищник в засаде.
Алиса подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Вчерашняя Алиса — бледная, неприметная, в растянутом свитере. Сегодняшняя — все та же, но с новым, опасным блеском в глазах. Она вспомнила его слова про «бунт в уголках губ» и чуть раздвинула губы в улыбке, рассматривая свое отражение. Может, он прав. Может, в ней действительно живет кто-то другой — не прирученная девочка, а женщина, способная на безумства.
Где-то на востоке области часы на тюремной башне показывали полдень. Антон сидел на своей шконке, глядя в потолок, и думал о девушке с испуганными глазами, которая этой ночью не заблокировала его. Он знал, что делает. Знал, что такие, как она, — самые опасные: они влюбляются насмерть, до последнего вздоха. И он знал, что, возможно, уже завтра или через неделю она станет его главным ресурсом — связью с волей, источником передач, а может, и чем-то большим.
Но где-то в глубине души, куда он редко заглядывал, Антон чувствовал, что на этот раз все иначе. На этот раз он сам попал в ловушку. Ему снилась девушка в сером свитере, и это было опаснее любой сто пятьдесят восьмой статьи.
Вечером Алиса снова открыла ноутбук. Переписка висела на том же месте, где она ее оставила. Она поколебалась секунду — и написала:
«Я вернулась. Расскажите мне еще что-нибудь. Все равно не спится».
Ответ пришел мгновенно — он ждал.
«С возвращением, моя нежная. С чего начать: с философии, с тюремных баек или с того, как сильно я хочу тебя увидеть?»
Сердце Алисы пропустило удар. Он хочет ее увидеть. Это меняло все. Это переводило игру на новый уровень. И она уже знала, что ответит — еще до того, как пальцы коснулись клавиатуры.
«С последнего. Расскажите, как мы можем увидеться».
За окном снова завыл ветер, забарабанил дождь по жестяному отливу. Но Алиса больше не чувствовала себя одинокой. Она больше вообще ничего не чувствовала, кроме электрического тока в кончиках пальцев и сладкого, пугающего предвкушения.
Первое фото
Утро следующего дня началось не с кофе. Оно началось с мысли — острой, как осколок стекла, зацепившейся где-то под ребрами: «Я попросила его о встрече». Алиса открыла глаза и уставилась в потолок, на котором плясали бледные отсветы дождливых разводов за окном. Она лежала неподвижно, прокручивая в голове их вчерашний разговор. То, что начиналось как невинная переписка от скуки, за одну ночь превратилось во что-то, чему она не могла подобрать название. Одержимость? Любопытство? Или то самое «ожидание неизвестно чего», о котором он говорил в первом же сообщении?
«Расскажите, как мы можем увидеться». Она действительно это написала. Не он попросил — она сама. И он ответил, что такое свидание возможно, но нужно оформить заявку, пройти проверку, дождаться одобрения. Бюрократия даже за колючей проволокой. Он обещал объяснить подробности сегодня.
Алиса села в постели, накинула халат и босиком прошлепала на кухню. За окном опять моросило — город тонул в серой ноябрьской слякоти. Чайник вскипел, она заварила кофе и открыла ноутбук. В голове звучал внутренний голос — тот самый, благоразумный, мамин: «Ты с ума сошла. Ехать в тюрьму к незнакомому человеку? Тебя там ограбят, изнасилуют, убьют. Ты же не знаешь, кто он на самом деле». Но был и другой голос, тише, но настойчивее: «Ты знаешь. Ты чувствуешь. Он настоящий».