Джон Запретный – Dark Romance (страница 8)

— Знаешь, — вдруг сказала Анна, делая глоток и глядя куда-то в глубину парка, где чернел пруд, — я ведь когда-то хотела стать кондитером.

Дима повернул голову, и в его темных глазах промелькнул искренний интерес. Он не стал переспрашивать или удивляться — просто ждал продолжения, и это молчаливое ожидание было дороже любых слов.

— Серьезно, — она усмехнулась, но не горько, а скорее ностальгически. — У меня бабушка пекла потрясающие пироги. С яблоками, с капустой, с вишней... Тесто у неё было такое... воздушное, слоистое. Я часами сидела на кухне и смотрела, как она месит. Она никогда не пользовалась миксером, только руками. Говорила, что тесто чувствует тепло и настроение. Я мечтала открыть свою пекарню. Маленькую, в каком-нибудь старом дворике, с деревянными столами и запахом ванили на всю улицу.

— Почему не открыла? — спросил Дима.

— Родители сказали, что это несерьезно. «Получи нормальную профессию, Аня. Бухгалтер, экономист, юрист. А печь пироги можно на пенсии». — Она пожала плечами. — Я послушалась. Пошла в финансовый. А потом встретила Марка, и... ну, ты знаешь.

Они прошли мимо старой, покосившейся скамейки, на которой кто-то вырезал ножом «Лена + Саша = любовь». Буквы уже заплыли темнотой и мхом.

— А ты? — спросила она вдруг. — Ты ведь тоже не мечтал стать антикризисным менеджером. Пилотом, говоришь, хотел?

Дима хмыкнул, отпил кофе и посмотрел в небо, где между голыми ветвями проглядывали первые, еще робкие звезды.

— Пилотом. Или астрономом. У меня в детстве был телескоп — старенький, «Турист-3», отец подарил. Я летом вытаскивал его на балкон и часами смотрел на Луну. Мог назвать все кратеры на видимой стороне. Море Спокойствия, Море Дождей, Океан Бурь... Красивые названия, правда? А потом телескоп сломался, отец ушел из семьи, и звезды стали просто точками на небе.

Он замолчал, и в этой паузе не было горечи — только констатация факта, такая же спокойная, как шелест листьев под ногами.

— Но знаешь, что я понял? — продолжил он, сворачивая на боковую дорожку, ведущую к пруду. — Мечты не умирают. Они просто... засыпают. Как медведи в берлоге. И иногда, когда становится совсем тепло и безопасно, они просыпаются. Может, твоя пекарня просто ждала подходящего момента.

Анна ничего не ответила, но что-то в её груди едва заметно шевельнулось — то ли сердце, то ли тот самый спящий медведь её несбывшихся желаний.

Они вышли к пруду. Вода была черной и гладкой, как обсидиан, и в ней, словно в зеркале, отражались огни фонарей и холодные точки звезд. Где-то в камышах крякала невидимая утка. Ветер слегка рябил поверхность, и отражения дрожали, расплывались, словно пытались вырваться из водяного плена.

Дима остановился у кованой ограды и, облокотившись на неё, долго смотрел на воду. Анна встала рядом, почти касаясь плечом его плеча.

— Красиво, — тихо сказала она.

— Ага, — отозвался он. — Я иногда прихожу сюда один. Особенно когда на работе полный... аврал. Смотрю на воду и представляю, что все проблемы — это вот эти листья на поверхности. Их просто уносит течением. Медленно, но уносит.

Он повернулся к ней, и в свете фонаря его лицо показалось ей почти красивым — не той глянцевой, приторной красотой, от которой сводит скулы, а красотой старого дерева, обветренного скалами и солнцем. Живого. Настоящего.

— Спасибо, что пошла со мной, — сказал он просто. — Я уже забыл, каково это — гулять не одному.

— Я тоже, — призналась она.

Они простояли так еще несколько минут, молча, просто дыша одним воздухом, пахнущим водой, кофе и осенью. А потом Дима вдруг выпрямился и кивнул куда-то в сторону дальней аллеи.

— Смотри.

Анна проследила за его взглядом. Впереди, метрах в пятидесяти, медленно брела маленькая, сгорбленная фигурка. Старушка в теплом, но явно стареньком пальто, в вязаной шапочке с помпоном, тащила две тяжелые сумки-тележки, которые то и дело застревали в щелях асфальта. Она останавливалась, переводила дух, поправляла сползающий с плеча ремешок и снова шла — упрямо, медленно, но неумолимо.

Дима не раздумывал ни секунды.

— Я сейчас, — бросил он и почти бегом направился к старушке.

Анна, чуть помедлив, пошла следом, не желая мешать, но и не в силах остаться в стороне.

— Бабушка, давайте помогу! — услышала она его голос — теплый, открытый, без тени фальшивого подобострастия.

Старушка подняла на него глаза — выцветшие, водянисто-голубые, окруженные сеточкой глубоких морщин. Её лицо, похожее на печеное яблоко, осветилось удивленной, почти детской улыбкой.

— Ой, сынок, да я сама... Тяжело, конечно, старая стала. Далеко идти-то, до самого конца парка, в старый дом за остановкой.

— Вот и отлично, нам как раз по пути, — соврал Дима, подхватывая обе тележки с такой легкостью, словно они были пустыми. — Меня Димой зовут, а это Анна. Мы тут гуляем, воздухом дышим. А вас как величать?

— Нина Петровна я, — старушка засеменила рядом, благодарно поглядывая на неожиданного помощника. — Картошечку вот купила, молочка, хлебушка. Пенсия маленькая, а в супермаркете у дома цены конские. Приходится через весь парк тащиться, на рынок.

Анна шла чуть позади, наблюдая за этой сценой. Дима что-то спрашивал у Нины Петровны — про её здоровье, про то, не холодно ли ей, — и делал это так естественно, словно всю жизнь только и занимался тем, что помогал старушкам с сумками. В его голосе не было ни капли снисходительности, только искреннее участие. И Анна вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на его широкую спину, обтянутую темным пальто, на то, как напрягаются мышцы под тканью, когда он поднимает тележки на бордюр, и чувствует что-то, чему пока не могла дать названия. Это не было влечением в привычном, физиологическом смысле. Это было... уважение. И тихая, осторожная благодарность миру за то, что такие люди существуют.

Они проводили Нину Петровну до самого подъезда старой пятиэтажки на окраине парка. Старушка долго благодарила, пыталась сунуть Диме мятую сотку «на чай», но он только рассмеялся, мягко отвел её руку и сказал:

— Вы лучше, Нина Петровна, испеките пирожков в следующий раз. И если мы встретимся, угостите. Договорились?

— Договорились, сынок, договорились, — закивала она, и в её выцветших глазах блеснули слезы — не горя, а той редкой, щемящей радости, когда незнакомый человек вдруг оказывается человечнее родных.

Дверь подъезда закрылась. Дима повернулся к Анне, и на его лице играла та самая открытая улыбка, от которой у неё в прошлый раз перехватило дыхание.

— Ну что, миссия выполнена. Домой?

— Домой, — кивнула она.

Обратная дорога через парк была короче — или им так показалось. Они шли молча, но это молчание было наполненным, уютным, словно они знали друг друга не несколько часов, а целую жизнь. Анна думала о бабушке Нине Петровне, о пирожках, о том, как странно устроен мир: ты можешь годами жить рядом с человеком и не знать, кто он на самом деле, а можешь за один вечер увидеть больше, чем за годы.

У подъезда они остановились. Дима кашлянул, словно хотел что-то сказать, но Анна опередила его:

— Ты голодный?

Он моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Ну... Вообще-то да. Кофе — не еда.

— Тогда слушай, — она набрала в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в воду. — У меня дома бардак. Серьезно. Я не убиралась... всю эту неделю. Но я заказала продукты, и там есть всё, чтобы приготовить нормальный ужин. Паста с томатным соусом и базиликом. Или... что-нибудь еще. Я умею готовить, честно. Просто... предупреждаю сразу: там не очень прибрано.

Дима улыбнулся — широко, лукаво, и в его темных глазах заплясали искорки, отраженные от фонаря над подъездом.

— Знаешь, Анна, я заметил одну закономерность. Когда девушка говорит: «У меня дома не прибрано», — это обычно означает, что она три часа драила полы зубной щеткой и расставляла цветы по вазам. А когда парень говорит: «У меня дома порядок», — там реально бардак.

Она не сдержала смешка — короткого, но искреннего.

— Я серьезно. Там пыль. И осколки рамки на полу. И... ладно, сам увидишь.

— Согласен, — сказал он просто. — Только давай я зайду к себе на пять минут, переоденусь во что-то более уютное, чем пальто и ботинки? А ты пока... ну, сделай вид, что прибиралась.

— Договорились.

Ужин.

Через пятнадцать минут Дима стоял на пороге её квартиры с бутылкой белого вина в руке. Он переоделся в мягкие серые джоггеры и простую белую футболку, поверх которой накинул толстовку на молнии. Домашний, расслабленный, с все еще влажными после умывания волосами, он выглядел так, словно был здесь сотни раз.

Анна впустила его и на секунду замерла, наблюдая за его реакцией. Дима оглядел прихожую, затем прошел в комнату-студию и остановился, медленно поворачивая голову.

Квартира действительно была не прибрана. На полу у кровати валялся тренч, на журнальном столике — кружка с засохшим чаем и разряженный телефон, на подоконнике — слой пыли, в которой кто-то (она сама) нарисовал пальцем грустный смайлик. В углу, у книжного шкафа, действительно лежали осколки стекла от разбитой рамки — она просто смела их в кучку ногой, но не убрала.

Дима посмотрел на осколки, потом на Анну, и в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Только понимание.

— Ну, — сказал он, растягивая слова, — ты была права. Это действительно не вылизано. Но знаешь что? Мне нравится. Тут чувствуется жизнь. Трудная, но жизнь.