Джон Запретный – Dark Romance (страница 7)

Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, черный, без сновидений. Сон человека, который наконец перестал бояться завтрашнего дня.

Она проспала двенадцать часов.

Когда Анна открыла глаза, в комнате было светло. По-настоящему светло — осеннее солнце, пробиваясь сквозь грязные жалюзи, рисовало на стене золотистые полосы. Часы на тумбочке показывали 17:42. Она моргнула, не веря своим глазам. Семнадцать сорок две. Она проспала почти сутки, если считать с того момента, как вернулась от Димы.

Первое, что она почувствовала, — легкость. Не счастье, нет. До счастья было как до Луны пешком. Но та свинцовая, удушающая тяжесть, которая давила на грудь все эти восемь дней, куда-то ушла. Она сделала глубокий вдох — и легкие наполнились воздухом без боли. Она пошевелила пальцами ног под одеялом — и тело отозвалось приятной, живой истомой, а не ноющей ломотой.

Анна села на кровати и оглядела комнату. Впервые за долгое время она смотрела на неё не как на склеп, а как на пространство, которое можно изменить. Пыль на полках. Разбросанные вещи. Осколки разбитой рамки, которые она так и не убрала. Пустая кружка с засохшим чаем на подоконнике. Следы жизни, поставленной на паузу.

Она встала, босиком прошла на кухню и открыла холодильник.

Пустота.

Буквально. Внутри горела тусклая лампочка, освещая две полки, на которых сиротливо лежали: половинка засохшего лимона, банка горчицы с истекшим сроком годности и одинокое яйцо в лотке. Анна смотрела в эту пустоту, и ей вдруг стало... смешно. Она усмехнулась — тихо, почти неслышно, но это была первая искренняя усмешка за девять дней.

До всего этого кошмара её холодильник был произведением искусства. Анна обожала готовить. Это была её отдушина, её медитация, её способ выражать любовь. Она могла часами стоять у плиты, создавая сложные соусы, выпекая домашний хлеб с хрустящей корочкой, маринуя мясо в травах, которые сама выращивала на подоконнике. Её холодильник всегда был забит до отказа: свежие овощи в контейнерах, несколько видов сыра, фермерские яйца, зелень в стаканах с водой, домашние заготовки, соусы в красивых баночках. Марк шутил, что у неё «синдром итальянской бабушки». А она просто любила кормить. Любила видеть, как человек ест то, что она приготовила, и закатывает глаза от удовольствия.

Марк никогда не закатывал глаза. Он ел быстро, уткнувшись в телефон, и максимум, что она слышала, — «норм, спасибо».

Теперь холодильник был пуст, как и её жизнь. Но в отличие от жизни, холодильник можно было заполнить за час и пару тысяч рублей. Анна взяла телефон — тот самый, который она не проверяла почти сутки. Никаких пропущенных. Никаких сообщений. Только реклама доставки еды.

Она открыла приложение доставки. Пролистала ленту. Рука сама потянулась к знакомым продуктам: сливочное масло 82%, мука высшего сорта, дрожжи, свежий базилик в горшочке, помидоры черри на ветке, моцарелла в рассоле, оливковое масло первого отжима, чеснок, спагетти, пармезан. Она добавляла товары в корзину, и с каждым нажатием кнопки «+» ей становилось чуть легче дышать. Она не просто заказывала еду. Она заказывала возвращение к жизни. К той Анне, которая умела создавать красоту из простых вещей.

Заказ оформлен. Доставка через 45 минут.

Она приняла душ — долгий, горячий, смывающий остатки вчерашнего вина и липкого страха. Вымыла голову, чувствуя, как вода стекает по позвоночнику, унося с собой напряжение. Вытерлась насухо, надела чистую футболку и мягкие домашние штаны. Расчесала волосы, и они легли влажными волнами по плечам, пахнущие кокосовым бальзамом.

Глядя в зеркало, она впервые за долгое время не отвела взгляд. Да, лицо все еще было осунувшимся. Скулы все еще выпирали слишком остро. Синяки под глазами еще не сошли до конца. Но в серых глазах больше не было того пустого, стеклянного выражения утопленницы. Там зажглось что-то новое — слабое, мерцающее, но живое. Любопытство. Интерес к тому, что будет дальше.

Она думала о будущем. Не о далеком, туманном, а о самом ближайшем. О завтрашнем дне. О том, что нужно обновить резюме. О том, что Сорокин — действительно мудак, и увольнение от него — не потеря, а освобождение. О том, что Марк... Марк был не любовью всей её жизни, а болезнью. И она, кажется, начала выздоравливать.

Она думала о том, что жизнь за эту неделю изменилась настолько сильно, что старая Анна осталась где-то там, на мокром гравии у дома Карины, в луже разбитого вина, в кабинете Сорокина. А новая Анна... она пока не знала, какая она. Но ей было интересно узнать.

Звонок в дверь.

Она вздрогнула от неожиданности — слишком быстро, курьеры обычно приезжали через час, не раньше. Но, может, повезло. Анна спокойно, даже с легким предвкушением, прошла в прихожую, щелкнула замком и открыла дверь.

На пороге стоял не курьер.

На пороге стоял Дима.

В руках он держал бумажный пакет — тот самый, из винного бутика, только теперь в нем лежали не осколки, а аккуратно упакованные продукты: батон хлеба, пачка макарон и... секатор. Оранжевая рукоятка торчала из пакета, словно хищный цветок.

Дима был одет в темно-серое пальто, наброшенное поверх черного свитера с высоким горлом. Волосы, обычно зачесанные назад, сегодня были слегка взъерошены — то ли ветер, то ли он просто не успел привести себя в порядок. На лице играла его фирменная полуулыбка — теплая, с легким оттенком иронии.

— Специальная доставка для мисс «Я-оставлю-продукты-у-соседа-и-забуду-о-них», — произнес он, протягивая пакет. — Ты забыла самое ценное. Хлеб, макароны и... — он покосился на секатор, — инструмент для обрезки роз. Или врагов. Я так и не решил, что именно ты собралась обрезать.

Анна не сдержала короткого смешка — сухого, но искреннего. Она взяла пакет, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Его кожа была теплой, несмотря на осенний холод.

— Спасибо, — сказала она. — Зайдешь?

— Нет, — он покачал головой. — У меня встречное предложение. Ты целый день спала, я проверял — в твоих окнах не горел свет до пяти вечера. Значит, ты выспалась. Вечер сегодня на удивление сухой и даже почти звездный. Я знаю тут недалеко парк — старый, с дубами и прудом. И я подумал: может, прогуляемся? Просто пройтись, подышать воздухом, который не пахнет вином и отчаянием. Никаких обязательств. Никаких разговоров, если не захочешь. Просто... ноги размять.

Он говорил легко, но в его темных глазах читалось что-то еще — осторожная, почти незаметная надежда. Не на романтику, нет. На то, что она скажет «да». Что она выйдет из своей квартиры-раковины в мир. Что она сделает тот самый шаг, о котором он говорил ночью — пойти за хлебом.

Анна посмотрела на пакет в своих руках, потом на Диму, потом в окно, за которым действительно догорал скупой октябрьский закат, окрашивая небо в оттенки розового золота и пепла.

— Дай мне пять минут, — сказала она. — Только переоденусь. И... Дима?

— Да?

— Секатор я купила для роз. У меня на подоконнике когда-то росли розы. Я хочу снова их посадить. Обрезать там... нечего. Пока нечего.

Он улыбнулся — широко, открыто, и в этой улыбке промелькнуло что-то, от чего у Анны на секунду перехватило дыхание. Не влечение. Узнавание. Словно они оба знали, что розы — это не главное.

— Я подожду здесь, — сказал он, отступая на шаг и прислоняясь к стене коридора. — Не спеши.

Она закрыла дверь и на секунду прижалась лбом к прохладному дереву. Сердце билось ровно, спокойно. Впервые за долгое время она не боялась того, что будет дальше.

Она пошла в комнату, достала из шкафа теплый свитер крупной вязки цвета какао, узкие джинсы и ботинки на плоской подошве. Накинула пальто, замотала шею мягким шарфом. Бросила взгляд в зеркало. Отражение больше не пугало. Оно просто было.

Анна взяла ключи, телефон и вышла в коридор, где Дима ждал её, глядя в окно на зажигающиеся огни города. Он обернулся на звук шагов, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Идем? — спросил он.

— Идем, — ответила она.

И они пошли по коридору к лифту — двое почти незнакомых людей, связанных странной, невысказанной общностью потери и тихой надеждой на то, что где-то там, за поворотом, начинается что-то новое. Что-то, ради чего стоило проснуться.

Парк встретил их тишиной и запахом прелой листвы. Той особенной, густой тишиной октября, когда даже ветер, кажется, боится потревожить покой умирающей природы. Деревья стояли, словно огромные скелеты, простирая к темнеющему небу голые, узловатые ветви, с которых еще кое-где свисали последние, скрученные морозом листья цвета запекшейся крови и ржавчины.

Они шли по центральной аллее, вымощенной потрескавшимся асфальтом, вдоль которого через равные промежутки горели старые чугунные фонари. Их свет был теплым, медовым, и он рисовал на мокрой земле длинные, дрожащие тени. Анна и Дима двигались в унисон — не специально, просто так совпал ритм их шагов. Его широкий, уверенный шаг и её более мелкий, но быстрый.

В руках у обоих дымились бумажные стаканчики с кофе. Ларёк на входе в парк выглядел так, словно пережил ядерную зиму: облупившаяся краска, мигающая вывеска «Кофе с собой», уставшая женщина с начесом в окошке. Но кофе оказался на удивление хорош — горький, обжигающий, с едва уловимой ноткой корицы, которую бариста добавила от щедрот души.