Джон Запретный – Dark Romance (страница 6)

Дима слушал, не перебивая. Он лишь иногда подливал вино в её бокал, который она опустошала слишком быстро. Когда она замолчала, уставившись в одну точку на стене, он откинулся на спинку стула и сделал глубокий вдох.

— Ну, — произнес он наконец, — справедливости ради, Сорокин — редкостный мудак. Я его знаю. Пересекались по работе пару раз. У него вечно изжога от собственной желчи. А Марк... Марк просто слепой идиот.

Он не стал говорить банальностей вроде «ты найдешь лучше» или «время лечит». Он просто констатировал факт, как погоду за окном.

— Ты, наверное, думаешь, почему я такой понимающий? — Дима усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я работаю антикризисным менеджером. Спасаю тонущие бизнесы. Прихожу в компанию, когда всё уже плохо, увольняю половину персонала и пытаюсь выгрести. Я привык к слезам, крикам и людям, потерявшим всё. Только обычно это деньги и активы, а не душа. Но принцип тот же.

Он покрутил бокал в пальцах, глядя на блики света в темной жидкости.

— А еще меня постоянно бросали девушки. Серьезно. У меня есть какая-то патологическая способность влюблять в себя, а потом... надоедать. Знаешь, как это бывает? Сначала я — загадочный спаситель, который решает проблемы, слушает, поддерживает. А потом они понимают, что за этим фасадом — просто мужик, который любит тишину, книги и не умеет красиво говорить о чувствах. И они уходят. Всегда уходят.

Он замолчал на секунду, потом добавил тише:

— Последняя ушла три месяца назад. Сказала, что я «эмоционально недоступен». Собрала вещи, пока я был в командировке, и оставила ключи на тумбочке. Даже записки не написала. Я приехал в пустую квартиру, где пахло её духами и больше ничем.

Анна подняла на него взгляд. В его темных глазах она увидела не боль — скорее, усталую иронию человека, привыкшего к ударам судьбы. Он не страдал. Он адаптировался. И, возможно, именно это качество сейчас было ей нужно больше всего — не сочувствие, а пример того, как можно продолжать жить, когда внутри пустота.

— Почему ты пригласил меня? — спросила она хрипло. — Ты же меня почти не знаешь.

Дима пожал плечами:

— Ты стояла над разбитой бутылкой с таким лицом, будто это твоя жизнь разбилась, а не вино. И в пакете у тебя лежал секатор. Я не знаю, зачем он тебе, и, честно говоря, не уверен, что хочу знать. Но я подумал: либо ты сейчас пойдешь домой и сделаешь какую-нибудь глупость, либо пойдешь ко мне и просто выговоришься. Я эгоист. Мне не хочется потом читать в новостях про «трагедию в доме номер пятнадцать».

Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была теплой, почти нежной.

— Останешься? Можем просто молчать. Или посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм. Или я могу сыграть тебе на гитаре что-нибудь депрессивное, у меня весь репертуар такой.

Анна смотрела на него, чувствуя, как алкоголь разливается по венам, притупляя острую боль в груди. Она не чувствовала к Диме влечения. Она вообще сейчас ничего не чувствовала. Но рядом с ним было... спокойно. Он не пытался её спасти, не пытался залезть в душу. Он просто был. Как старая, удобная мебель. Как тихая гавань в эпицентре шторма.

— Я останусь, — сказала она. — Только не надо играть на гитаре. Лучше просто тишина.

Дима кивнул, словно ожидал именно этого ответа. Он взял пульт, включил на огромном телевизоре какой-то документальный фильм про подводный мир без звука и выключил верхний свет, оставив только мягкую подсветку у пола. Комната погрузилась в полумрак, где единственными яркими пятнами были экран телевизора и огни города за окном.

Анна сидела на барном стуле, допивая второй бокал вина, и смотрела на безмолвных рыб, скользящих сквозь толщу синей воды. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, зачем купила секатор. Но сегодня, впервые за восемь дней, она не была одна в четырех стенах своей квартиры-склепа. Рядом дышал человек, который тоже знал, что такое потеря. И это знание, это странное родство по несчастью, давало крошечный, едва заметный проблеск чего-то, похожего на надежду.

Или на отсрочку приговора.

Время в квартире Димы текло иначе. Оно не бежало, не неслось галопом, как в офисе или в вечной гонке за вниманием Марка. Оно растеклось густым сиропом по углам комнаты, застывало в бокалах с вином, оседало пылью на клавишах ноутбука, который так и не включили.

Они просидели почти до пяти утра.

Вторая бутылка появилась на столе как-то сама собой — Дима молча поднялся, достал её из холодильника, откупорил и наполнил бокалы, даже не спрашивая. Анна не протестовала. Вино больше не обжигало горло — оно стало теплой, вязкой субстанцией, которая заполняла пустоты внутри, как строительная пена. Не лечило, но хотя бы затыкало дыры.

Большую часть времени они молчали. Это было не то неловкое молчание, когда люди судорожно ищут тему для разговора, боясь показаться скучными. Это было молчание двух незнакомцев, которые внезапно оказались в одной лодке посреди шторма и поняли, что слова сейчас — лишний груз. Иногда Дима переключал каналы на огромном телевизоре, и комната наполнялась мельканием картинок без звука. Подводный мир с косяками серебристых рыб сменился черно-белым французским кино, потом — документалкой про строительство небоскребов в Дубае, потом — бесконечным рядом кулинарных шоу, где улыбчивые люди жарили стейки на идеальных сковородках.

Анна смотрела на экран, но не видела. Её взгляд был обращен внутрь, в ту самую выжженную землю, где еще вчера лежали обугленные руины её жизни. Сейчас там было тихо. Пожарище догорело, и ветер медленно разносил пепел.

Иногда Дима начинал рассказывать что-то — без запроса, без ожидания реакции. Просто заполнял тишину своим низким, с легкой хрипотцой голосом. Он рассказал, как в детстве хотел стать пилотом, но зрение подвело, и он пошел в экономический. Рассказал, как однажды в командировке в Новосибирск попал в метель и просидел трое суток в аэропорту, питаясь дошираком и читая «Сто лет одиночества». Рассказал, что терпеть не может сыр с плесенью, но купил его, потому что «так положено, когда угощаешь девушку вином».

— Я не девушка, — тихо сказала Анна, не поворачивая головы. — Я просто... человек.

— Я знаю, — ответил Дима просто. — Но сыр с плесенью уже куплен. Будешь?

Она покачала головой, и он убрал тарелку в холодильник.

В какой-то момент — Анна не помнила точно, когда именно — он вдруг сказал, глядя в окно на медленно светлеющее небо:

— Знаешь, что самое паршивое в потерях? Не сама потеря. А то, что мир продолжает вертеться. Солнце встает по расписанию, люди идут на работу, кофе в кофейне стоит те же триста рублей. А у тебя внутри — черная дыра, и ты думаешь: как они могут? Как они смеют жить, когда у меня всё рухнуло? А они могут. И будут. И это правильно.

Он замолчал, а потом добавил совсем тихо:

— Когда от меня ушла последняя... Лера... я три дня не выходил из квартиры. А на четвертый понял: если я не выйду сейчас, то не выйду уже никогда. И я пошел в «Пятерочку» за хлебом. Просто за хлебом. И это был самый важный поход в моей жизни. Потому что я доказал себе, что всё еще жив.

Анна повернула голову и посмотрела на него. В синеватом предрассветном сумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени под скулами, глубокие глазницы, в которых поблескивали темные зрачки. Он не был красив в классическом смысле. Но в нем была какая-то усталая, мужественная притягательность человека, который прошел через многое и не сломался. Который научился жить с пустотой внутри и даже находить в ней своеобразный комфорт.

— Мне пора, — сказала Анна, поднимаясь с барного стула. Ноги затекли, и она покачнулась, схватившись за край столешницы.

Дима вскочил мгновенно, оказавшись рядом, но не прикоснулся — просто стоял наготове, словно страховал её на случай падения.

— Проводить?

— Нет. Я рядом. Тридцать четвертая квартира, забыл?

— Помню, — он улыбнулся уголком губ. — Просто... ты уверена, что дойдешь?

— Уверена.

Анна прошла в ванную — небольшую, но такую же стильную, как и вся квартира: черный кафель, огромное зеркало с подсветкой, полотенца, сложенные идеальными рулонами. Она плеснула в лицо ледяной водой, не глядя на свое отражение. Сейчас ей не хотелось видеть себя. Она вытерлась бумажным полотенцем, бросила его в корзину и вышла.

В прихожей Дима стоял, прислонившись плечом к стене, и держал в руках её тренч. Он помог ей надеть его — молча, без лишних движений, просто придержал за плечи, пока она продевала руки в рукава.

— Спасибо, — сказала Анна, уже стоя в дверях. Она впервые за ночь посмотрела ему прямо в глаза. — За всё. За вино. За тишину. За то, что не лез с вопросами.

— Обращайся, — он кивнул. — Продукты свои оставь. Заберешь, когда захочешь. Или я принесу. Или... в общем, они никуда не денутся.

— И секатор, — добавила она, сама не зная зачем.

— И секатор, — эхом отозвался Дима, и в его глазах промелькнула искорка понимания, смешанного с чем-то похожим на тревогу. — Он тоже будет ждать.

Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно. Анна прошла по коридору, отсчитала шаги до своей квартиры, вставила ключ в замок. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от выпитого вина, то ли от странного чувства, что она только что пересекла какую-то невидимую границу.

В квартире было темно и холодно. Она не стала включать свет, на ощупь добралась до кровати, скинула тренч прямо на пол и рухнула лицом в подушку. Подушка пахла её собственными волосами и больше ничем. Запах Марка выветрился окончательно. Это было хорошо. Это было правильно.