Джон Запретный – Dark Romance (страница 5)

Она шла домой, и её шаги по мокрому асфальту больше не были беззвучными. Они звучали гулко и тяжело, словно шаги человека, несущего в пакете не ужин, а приговор.

Пакет был дешевым. Черный, шуршащий полиэтилен с белой надписью «Спасибо за покупку», который рвется ровно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Анна прошла мимо детской площадки с покосившимися качелями, мимо ржавого гаража-ракушки, и уже видела свет в окне своей квартиры на втором этаже. Оставалось каких-то тридцать шагов до подъезда, когда она услышала этот звук.

Сначала тихий, предупреждающий треск растягивающейся пластмассы. Она даже не успела отреагировать — просто шла, глядя в одну точку перед собой, сжимая в озябших пальцах ручки пакета. А потом — резкий, глухой хлопок, и сразу за ним — звон бьющегося стекла.

Одна из бутылок красного вина, самая тяжелая, пробила истончившееся дно и рухнула на асфальт. Осколки темно-зеленого стекла брызнули во все стороны, словно шрапнель. Густая, рубиновая жидкость выплеснулась на серую плитку тротуара, растеклась причудливой лужей, напоминающей по форме распластанную летучую мышь. В нос ударил терпкий, кисловатый запах дешевого алкоголя, смешанный с запахом мокрого камня.

Анна остановилась. Она смотрела на лужу вина, и ей казалось, что это её собственная кровь, наконец, вытекла наружу. Вот так же внезапно и безвозвратно. Она даже не наклонилась, чтобы поднять уцелевшее — батон хлеба, упаковку макарон и секатор, который предательски вывалился из пакета и лежал теперь на асфальте, поблескивая оранжевой рукояткой в свете фонаря.

— Ого! Кажется, кто-то решил устроить дегустацию прямо на парковке, — раздался голос за спиной. Мужской, с легкой хрипотцой и теплой, обволакивающей интонацией, от которой веяло хорошим чувством юмора и дорогими сигаретами.

Она не вздрогнула. За эту неделю она перестала вздрагивать. Она медленно обернулась.

Перед ней стоял Дима. Сосед из тридцать пятой квартиры. Анна видела его раньше мельком — в лифте, у почтовых ящиков, иногда в окно, когда он курил на балконе. Они обменивались дежурными «здрасьте», но никогда не разговаривали. Сейчас он стоял в двух шагах от неё, одетый в темно-синее длинное пальто из дорогого кашемира, наброшенное поверх простой черной футболки. В одной руке он держал бумажный пакет из винного бутика, в другой — ключи от машины.

Дима был высоким. Намного выше Марка. Он возвышался над хрупкой фигурой Анны, словно скала, но в его позе не было угрозы. Он стоял расслабленно, чуть склонив голову набок, и смотрел на лужу вина с искренним, почти детским сожалением. Его лицо, подсвеченное желтым фонарем, было интересным — не классически красивым, но запоминающимся. Широкий лоб, на который спадала прядь темных, пепельно-русых волос. Глубоко посаженные глаза цвета крепкого черного чая, окруженные сеточкой мелких морщинок — не от возраста, а от привычки щуриться на солнце или от частого смеха. Нос с небольшой горбинкой, словно сломанный когда-то в юности и неправильно сросшийся. Губы — полные, четко очерченные, с приподнятыми в легкой усмешке уголками. Легкая небритость, серебрящаяся в свете фонаря, придавала его лицу брутальный, но не отталкивающий вид.

Он перевел взгляд с винной лужи на Анну, и его усмешка мгновенно погасла. Глаза, только что искрившиеся весельем, стали серьезными, изучающими. Он не видел её около двух недель — то уезжал в командировку, то задерживался на работе допоздна. И сейчас, глядя на неё вблизи, он явно не узнавал ту миловидную, хоть и вечно грустную девушку из соседней квартиры.

— Анна? — спросил он, и в его голосе прозвучала неуверенность, словно он сомневался, она ли это. — Это... ты?

Она молчала, глядя на него пустыми серыми глазами, в которых не отражался даже свет фонаря. Дима сделал шаг вперед, вглядываясь в её лицо. Он видел всё: болезненную худобу, проступившую сквозь одежду, острые скулы, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей, синяки под глазами, которые не мог скрыть даже наспех наложенный консилер, потрескавшиеся губы и общий вид человека, прошедшего через мясорубку.

— Чёрт... — выдохнул он тихо, но не с жалостью, а с каким-то мрачным пониманием. — Ты... ты в порядке?

Анна медленно покачала головой. Не в знак отрицания, а просто констатируя факт. Нет, она не в порядке. Она уже никогда не будет в порядке.

Дима перевел взгляд на разбитую бутылку, потом на секатор, валяющийся на асфальте. Его брови слегка приподнялись, но он ничего не сказал об этом странном соседстве — вино и садовый инструмент в продуктовом наборе. Вместо этого он присел на корточки, аккуратно, чтобы не испачкать дорогое пальто, и начал собирать крупные осколки стекла, складывая их в свой бумажный пакет.

— Знаешь, у меня дома есть точно такая же бутылка, — сказал он, не глядя на неё, сосредоточенно убирая опасные куски. — Красное сухое, «Каберне Совиньон», кажется. Я не большой знаток, покупаю по этикетке — если красивая, беру. Эта была с замком на этикетке. Глупо, да? Выбирать вино по картинке.

Он говорил легко, непринужденно, словно разбитая бутылка и её состояние были самой обыденной вещью в мире. Закончив с осколками, он выпрямился и посмотрел на неё. В его глазах читалось не любопытство, а спокойное, уверенное предложение.

— Давай так: ты сейчас поднимаешься ко мне. Мы открываем эту самую бутылку с замком, и ты пьешь ровно столько, сколько тебе нужно, чтобы либо рассказать, что случилось, либо просто молча смотреть в стену. У меня как раз есть сыр. И тишина. И балкон, если захочешь курить. Или не курить. В общем, полный пансион для уставших соседей.

Анна смотрела на него. В любой другой день, в любой другой жизни она бы вежливо отказалась, пробормотала что-то про дела и скрылась за своей дверью. Но та Анна умерла. Эта Анна ничего не боялась, потому что терять было уже нечего. Её жизнь превратилась в черновик, который можно было мять, рвать и переписывать заново. Согласиться пойти в квартиру к малознакомому мужчине? Почему бы и нет. Что он может сделать? Убить её? Это было бы даже милосердно.

— Хорошо, — сказала она. Её голос прозвучал сухо, как шелест осенних листьев под ногами.

Дима кивнул, словно ожидал именно этого ответа. Он наклонился и поднял с асфальта её уцелевший батон, пачку макарон и секатор. Сунул всё это в свой пакет поверх осколков.

— Пошли. Лифт сегодня работает, что уже праздник.

Квартира Димы.

Она ожидала увидеть типичную холостяцкую берлогу — разбросанные носки, горы немытой посуды и запах застарелого табака. Но квартира Димы оказалась неожиданной. Это была «двушка» с качественным ремонтом в стиле лофт: кирпичная стена, выкрашенная в белый цвет, темный паркет, высокие потолки и огромные окна, за которыми мерцали огни ночного города. Мебель была минималистичной, но дорогой — кожаный диван шоколадного цвета, стеклянный журнальный столик, на котором лежала стопка книг по архитектуре и пара глянцевых журналов. В углу стояла акустическая гитара.

Пахло здесь сандалом, кофе и едва уловимым запахом дорогого мужского парфюма. Чистота была почти стерильной, но не больничной — просто мужчина явно уважал пространство, в котором жил.

— Проходи, не разувайся, у меня робот-пылесос всё равно утром всё соберет, — бросил Дима, проходя на кухню.

Кухня была продолжением гостиной, отделенная лишь барной стойкой. Темные матовые фасады, столешница из искусственного камня под бетон. Дима выгрузил из пакета её продукты, аккуратно поставив макароны и хлеб на край стола. Секатор он положил отдельно, даже не комментируя.

Затем он достал из холодильника бутылку вина — действительно, точно такую же, с этикеткой, на которой был изображен старинный замок на фоне заката. Ловким движением он откупорил её, достал два огромных бокала на тонких ножках и щедро наполнил оба.

— Садись, — он кивнул на высокий барный стул.

Анна послушно села, обхватив бокал обеими руками. Вино было комнатной температуры, густое, с ягодным ароматом. Она сделала большой глоток. Жидкость обожгла горло и провалилась в пустой желудок теплой волной.

Дима сел напротив, пододвинув тарелку с нарезанным сыром и виноградом. Сам он пил маленькими глотками, наблюдая за ней поверх края бокала. Он не торопил. Он просто был рядом, заполняя пространство своим спокойным, уверенным присутствием.

И Анна заговорила.

Сначала медленно, подбирая слова, словно училась говорить заново после недели молчания. Она рассказала о вечеринке у Карины. О том, как искала Марка, как услышала звуки из ванной. Она описала ему лицо Марка в тот момент — холодное, чужое, с каплями пота на лбу. Она повторила те самые слова: «Ты офигенная детка», адресованные Ксюше, а потом: «Пошла отсюда», брошенные ей.

Она говорила, и голос её становился всё более механическим, словно она зачитывала протокол вскрытия. Она рассказала о семи днях ада — о бессоннице, о разорванной футболке, о разбитой рамке с фотографией, о порезанных пальцах, о сообщении Карины: «Ты слишком сложная». Она рассказала о сегодняшнем утре, о такси, о водителе в болоньевой жилетке, о том, как Сорокин кричал на неё, брызжа слюной, и как она подписала заявление.

Когда она дошла до момента, где девочки плакали вместе с ней у пожарной лестницы, её голос впервые дрогнул. Не от жалости к себе, а от осознания полного, абсолютного краха. У неё не осталось ни любви, ни работы, ни подруги, ни даже иллюзий.