Он слышал: маршем шли войска —
В нагорья, вверх, под облака,
К крутым плато в кольце хребтов,
Под звон кольчуг и лязг щитов.
Затем он соскользнул во тьму —
На дно – но удалось ему,
Рванувшись из последних сил,
Всплыть вверх и вынырнуть сквозь ил
У кромки сонного пруда.
Темнела тусклая вода,
Деревья мертвые вокруг
Вздымали ветви: каждый сук
Листва живая облекла —
Трепещут черные крыла,
И гнутся ветки, как былье:
Нет, то не листья – воронье!
Сочится кровью каждый клюв.
Камыш и ряску всколыхнув,
Отпрянул Берен прочь. Но вот,
Над мертвой гладью жутких вод
Сгустилась тень, бледна, тускла,
И тихо, медленно рекла:
«Я Горлим был, теперь я дух,
Лишенный воли, к чести глух,
Предатель преданный. Не стой,
Не жди! Назад спеши стрелой!
О Барахиров сын, воспрянь!
Сомкнулась Морготова длань
На горле твоего отца!
Про тайный стан у озерца
Проведал Враг – и знает путь
В наш лагерь». Адских козней суть
Раскрыл тут Горлим, рассказал,
Как он обманут был и пал,
В слезах просил простить ему
И канул вновь в немую тьму.
Проснулся Берен, – ярый гнев
Его объял, в груди вскипев;
Свое оружье подобрав,
Как вспугнутый олень, стремглав,
Помчался он, не чуя ног,
Через болота, лес и лог,
До света не повременя.
С закатом, на исходе дня
Вернулся к Аэлуину он.
Багряно-алый небосклон
Огнем на западе пылал,
Но Аэлуин – от крови ал,
Кровь меж камнями запеклась;
Красна истоптанная грязь.
А на березах тут и там
Расселась по нагим ветвям
Густая стая воронья,
Ошметки влажные клюя:
Как клочья мглы, черным-черна.
«Не скор был Берен! – так одна
Закаркала. И жуткий хор
Откликнулся: «Ха-ха! Не скор!»
И Берен поскорей в камнях
Похоронил отцовский прах,
Не начертав ни рун, ни слов
Над насыпью из валунов;
Но в верхний камень, исступлен,
Ударил трижды; трижды он
Отцово имя прокричал,
