Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 94)

Мне думается, что этот последний обвал и есть самая трудная задача для художника. Никто не может с ним справиться. Я видел, как Коплей Филдинг был очень близок к изображению того места, где угрожающий край дергает и качается, как он завивал его очень успешно (настолько даже, что не узнает, что все это на бумаге) почти до берега, но окончательное падение не то, в нем нет грома. Тернер усиленно пытался передать это, но и ему не удалось. Этот момент передан в рисунке Сидон из иллюстраций к Библии и более тщательно в изображении Bamborough; в обоих случаях на дне мало пены, и упавшая волна походит на стену, но все же она велиличественна; в последней картине, кроме того, выражению помогает мечущийся кусок каната, который несколько фигур тащат на берег и который волна при подъеме швыряет в воздух. Самую успешную, может быть, передачу этих форм можно видеть в картине Геро и Леандр, но там рисовать было легче вследствие могучего эффекта света, который замаскировал пену.

Но с берега, однако, Тернер обыкновенно изучает свое море.

§ 31 Утрата их эффекта, если на них смотреть с берега

Извивы бурунов, когда смотрит на них с берега, представляются несколько монотонными даже в природе; размер волн в открытом море неясно представляется воображению, а волны, находящиеся на более близком расстоянии от глаза, кажется, следуют одна за другой и одна на другую походят; кажется, что они медленно двигаются к берегу и распадаются, сохраняя те же линии и формы.

Находясь же на воде, хотя бы на расстоянии 20 ярдов от берега, мы получаем совершенно другое впечатление. Каждая волна вокруг нас кажется громадой и ни одна не походит на другую, а буруны, когда мы смотрим на них сзади, представляют величественные, протяжные разнообразные изогнутые линии, которые как-то особенно выражают и быстроту и силу. Удаль, которая раньше не чувствовалась, ясно представляется в бешеном вечном непостоянном, не имеющем направления движении, в движении не волны за волной, как это кажется с берега, а той же самой воды, то подымающейся, то опускающейся.

Из волн, которые последовательно приближаются и рассыпаются, каждая представляется уму как бы отдельной единицей, которая, выполнив свое назначение, гибнет и замещена другой, и нет ничего здесь такого, что оставляло бы впечатление беспокойства, как нет ничего подобного в последовательных и непрерывных функциях жизни и смерти. Но только когда мы замечаем, что это не есть последовательность волн, а одна и та же вода, постоянно подымающаяся, и рассыпающаяся, и отступающая, и вкатывающаяся опять в новой форме и с новым бешенством, только тогда мы ощущаем мятежный дух и глубину ее неустанного гнева. Ощущение мощи также утраивается; потому что не только громада ее очевидного размера сильно увеличивается, но и все ео движение принимает другой характер; это не равнодушная волна, катящаяся как бы во сне вперед, пока она не свалится тяжело вниз на берег; это — напряженное стремление огромной и живой силы, которая уже, как кажется, не падает, но вламывается на берег; которая никогда не гибнет, а отступает и снова оживает.

Стремясь передать этот величественный характер моря, Тернер почти всегда ставит зрителя не на берег, а в двадцати или тридцати ярдах от него, за первым хребтом бурунов, как, например, в картинах

§ 32. Изображение Тернером бушующего моря

Конец земли, Fowey, Dunbar и Laugharne. Последняя была хорошо гравирована и может служить образцом порывистости и силы. Величественное разделение всего пространства моря на несколько темных длинных борозд трепещущей волны, из которых одна даже осыпала обломками скалы впереди, позволяет нам рассчитать пространство и силу, и люди, стоящие на берегу, сразу становятся похожими на насекомых; тем не менее при этой ужасной простоте видны ярость и бешенство в волнении единичных линий, которое придает всему морю дикую, удалую, неустанную разрозненность, вроде той разрозненности, которую можно наблюдать в разъяренной толпе, массы которой в исступлении действуют заодно, но где чувство одного совсем непохоже на чувство другого. Особенное внимание следует обратить на плоскость всех линий: необходимо придерживаться по отношению к морю тех же правил, что и по отношению к горам. Вся грандиозность и все величие в природе даются не высотой, но широтой ее масс, и Тернер, следуя ей в ее обширных линиях и не теряя подъема ее волн, придает им вдесятеро больше силы. Далее заметьте особенное выражение «тяжести» в волнах Тернера; тяжести точно такого же свойства, какую мы видим в его водопаде.

§ 33. С особенным выражение тяжести

Мы не получаем режущей, прыгающей, эластичной линии; в волнах нет ни прыжков, ни скачков; это — характерный признак Chelsea Reach или Hampstead Ponds во время бури. Но волны катятся и ныряют с таким видом расслабления и их масса так швыряется на берег, что мы чувствуем, как скалы трясутся под ними. И чтобы получилось более сильное впечатление, они, заметьте, сравнительно мало разбиваются ветром; над плывущим деревом и вдоль берега мы получаем отметки линии оторванных брызг, но это представляет просто бахрому вдоль гребня прибоя и не имеет ничего общего с его гигантским целым. Ветер ничего не может поделать с единством его силы и тяжести. Наконец, заметьте, как на скалах, налево сила и быстрота подымающейся волны обозначаются точно такими же линиями, которые, как мы видели, служат для обозначения бешенства в потоке. Вода на этих скалах состоит из только что рассыпавшейся волны, и она мчится над ними; стремясь же по скалам, волна не рассыпается, не пенится, не обходит скал, а так же, как и в потоке, применяется к каждому повышению в скале, к каждой рытвине трепещущими линиями, грация и разнообразие которых, сами по себе, могут занять у нас целый день изучения, и только там, где два потока этой мчащейся воды встречаются в углублении в скале, показана их сила в виде вертикальных скачков брызг.

Вдали, в этой величественной картине видны две волны, которые совершенно уклоняются от принципа, соблюдаемого всеми остальными, и делают высокий прыжок в воздух.

§ 34. Особенное движение отступающих волн

Они должны передать нам нечто важное для нас. Их скачок не есть приготовление к тому, чтобы разбиться, он также не причинен тем, что они наткнулись на скалу. Он вызван тем, что они повстречались с предшествующей волной, которая теперь отступает. Когда большая волна, собираясь рассыпаться, как раз в момент опрокидывания, с силой натыкается на фасад стены либо вертикальной скалы, то звук удара непохож ни на треск, ни на рев, а на выстрел, во всех отношениях подобный выстрелу из большой пушки; волну швыряет обратно от скалы с силой, едва ли уменьшенной, но с изменившимся направлением; она теперь уже удаляется от берега, и в тот момент, когда она натыкается на следующую волну прибоя, результатом является вертикальный скачок обеих, что и передано здесь Тернером. Такая отступающая волна будет продолжать свой путь в открытое море по крайней мере сквозь 10 или 12 рядов последующих волн прибоя, прежде чем она будет обессилена. Эффект столкновения более ощутительно и полно передан в Quilleboeuf, в реках Франции. Оно особенно поучительно здесь, вследствие того, что знакомит нас с характером берега и силой волн гораздо более ясно, чем могли бы познакомить какие угодно брызги вокруг самых скал.

Действие удара на самый берег передается в Land’s End и Tantalion Castle.

§ 35. И удара волны прибоя о берег

С наступающим при сильном ветре приливом, в том месте, где волны прибоя ощущают под собой берег за момент перед тем, как они прикоснутся к скале (так что прежде чем удариться, они переваливаются), в этом месте при благоприятных условиях эффект так удивителен, что ему трудно поверить, если не иметь случая видеть его воочию. Я видел, как вся масса волны поднималась в виде одного белого, вертикального, широкого фонтана, на 80 футов над морем, причем половина ее настолько тонка, что уносится ветром, а остальная часть, обессилев, крутится в воздухе и падает назад с тяжестью и треском, напоминающим огромный водопад. Это передается в виньетке к «Lycidas»; а удар менее сильной волны среди обломанных скал, когда она не натыкается в полном смысле на стену, изображен на берегу в картине Конец земли.

§ 36. Общий характер моря, при каменистом береге, передан Тернером в картине Конец земли

Эта последняя картина есть этюд моря, вся организация которого расстроена постоянным отступлением волн от каменистого берега. Картина Laugharne представляет волну и тяжесть океана при буре на сравнительно ровном берегу, но «Конец земли» представляет полную беспорядочность волн, когда каждая из них в отдельности, вкатываясь, разделяется и запутывается среди возвышенностей и отбивается обратно, часть за частью, от стен скалы на той и другой стороне, отступает, как потерпевшая поражение дивизия великой армии, приводящая все позади себя в беспорядок, превращает последующие волны в вертикальные гребни, a они, в свою очередь еще более рассыпавшись, вследствие столкновения с берегом, переходят в состояние более безнадежного хаоса; наконец, вся поверхность моря становится воплощением одного головокружительного коловорота, мчащегося, извивающегося, мучительного, исступленно-беспорядочного волнения, скачущего, и трещащего, и свертывающегося, в самом беспорядке своем проявляющего громадную силу; подразделенные на мириады волн, из которых каждая в отдельности — следует помнить — не представляет отдельной волны, а частичку одной громады, эти отдельные волны происходит от внутренней силы и передают во всех направлениях могучее трепетание неудержимой линии, которая скользит над скалами и извивается в порывах ветра, подавляя первые и проникая второй формой, бешенством и быстротой лижущего огня. И в передаче всего этого нет ни одного неправильного выгиба, ни одного, который не был бы совершенством выражения видимого движения формы бесконечного моря нарисованы по всей картине с величайшим знанием искусства, которое при глубочайшем изучении каждой линии придает ей такой вид, словно она попала туда по игре случая, и все же каждая сама по себе есть тема и картина, отличающаяся от всего окружающего. О колорите этого великолепного моря я говорил раньше; это цвет торжественный, зелено-серый (причем пена неясно видна сквозь мрак сумерек), изменяемый полнотой, непостоянством и грустью глубокой дикой мелодии.