Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 93)

Мы таким образом видим, почему Тернер хватается за эти изогнутые линии потока, не только потому, что они в его глазах принадлежат к самым прекрасным формам в природе, но потому, что они представляют моментальное изображение величайшей силы и быстроты

§ 25. Тщательный выбор Тернером исторической истины

и говорят нам, как поток бежал, прежде чем мы его видим. Скачок и плеск можно увидеть во внезапном капризе спокойного потока или при падении ручейка через мельничную плотину, но волнистая линия есть принадлежность горного потока, падение и бешенство которого разносятся в долине эхом на многие мили; таким образом, как только мы усмотрим один из его изгибов над камнем на переднем плане, мы уже знаем, что он яростно мчится издалека. И в упомянутом рисунке Нижний водопад Тиза, в переднем плане картин Killiecrankie и Rhymer’s Glen, и в рисунке St. Maurice Роджерсовой «Италии» мы найдем самое превосходное применение этих линий; но самый лучший по своему совершенству рисунок мы имеем в Llanthony Abbey; он может считаться образцом рисования потока.

Главный свет картины падает здесь на поверхность потока, разбухшего вследствие недавних дождей;

§ 26. Его превосходный рисунок непрерывного потока в Llanthony Abbey

и его могучие волны, катясь, бегут вниз близ зрителя; они зелены и ясны, но бледны от гнева; они бегут широкими непрерывными океаническими выгибами, вгибаясь друг в друга и не распадаясь, хотя брызги огневой водяной пыли летят на воздух вдоль по каменистому берегу и подымаются на солнечный цвет в виде пыльных паров. Вся поверхность представляет одну бешеную гонку движения; все волны тянутся в виде рядов и рытвин, как я описывал, вследствие их быстроты, и всякая из этих красивых форм вырисована посредством тщательно изученной светотени нижных цветов серых и зеленых, которые так же серебристы и чисты, как лучшие места Паоло Воронезе, и которые так тонко выполнены, что нужно напрягать зрение, чтобы разглядеть их. Быстрота и гигантская сила этого потока, превосходная утонченность его колорита и живость пены, которых он достиг сквозь общий средний тон, делают его почти самым совершенным изображением бегущей воды из всех существующих на эту тему картин.

Эта картина, как было замечено, когда мы раньше упоминали о ней, полна выражения движений всякого рода;

§ 27. И прерываемого потока в картине Меркурий и Аргус

облака бегут в беспорядочной торопливости; солнце выглядывает временами на момент, удачно выбрав время, сквозь листья; дождь уносится прочь вдоль по холмам, а поток, главный объект в картине, чтобы дополнить впечатление, изображен самым диким из всех других элементов: он не только яростен здесь, перед нами, на том месте, на которое мы смотрим, но в каждом своем движении по всему пути своем он носит следы своего бешенства.

Заметьте, что Тернер совершенно иначе обращается со своим потоком, когда смысл картины заключается в спокойствии. В картине Меркурий и Аргус представлен поток также на переднем плане, но по мере нисхождения к нам мы видим, как он дважды останавливается в двух спокойных стекловидных рвах, на которые пьющий скот бросает неподвижное свое изображение. От ближайшего из этих рвов вода скачет в виде трех каскадов и вливается в другой бассейн близко от нас; она просачивается в виде серебристых нитей сквозь листья на краях ее и падает, звеня и плескаясь (хотя в значительном количестве) в ров; она будоражит его спокойную поверхность, над которой нагнулась птица, чтобы попить, концентрической и свертывающейся мелкой зыбью, которая разделяется и обходит камень, на самой отдаленной окраине рва, и вода спускается по краю бассейна в виде сверкающей пены. Таким образом, мы находим, во всех случаях, что Тернер никогда не отступает от системы истины, так как он дает отчет о всякой фазе и о всяком явлении в природе там, где это имеет наибольшую ценность и оставляет наибольшее впечатление.

У нас, однако, не хватит места, чтобы проследить все разнообразие его манеры рисовать потоки.

§ 28. Различные случаи

Вышеприведенные два примера характеризуют два великих отдела, или класса потоков: потоки, движение которых непрерывно, и потоки, движение которых прерывается, все рисунки бегущей воды выясняются в изображении того или другого из них. Спуск далекого потока в виньетке к «Эгремонтскому мальчику» легок, но производит поразительное впечатление. Слияние Греты и Тиза представляет исключительный случай смелого рисования сложных форм мелкого потока среди многочисленных скал. Еще лучшим примером может служить недавний рисунок Dazio Grande на С.-Готарде, где волны Тоссиа, ясные и синие, въедаются между гранитных навороченных масс, которые сорвало бурей, разрушившей всю дорогу. В Jvy Bridge сюжетом служит спокойный поток во рву среди упавших скал, где формы камня видны сквозь ясную коричневую воду и их отражения смешиваются с отражением листвы.

Во все времена более деятельные усилия прилагались к писанию моря, чем к писанию потоков, но усилия эти были менее успешны.

§ 29. Морские пейзажи; невозможность правдиво передать пену

Как было сказано выше, посредством ухищрений и фокусов легко получить сходство с бегущей водой, которая не представляет одного целого, но море «должно» рисовать согласно законам; его нельзя передать, как что-то несуразное и запутанное; его тяжесть и массы должны быть выражены, a усилия придать ему выражение кончаются неудачей у всех, кроме самых могучих, в смысле таланта, людей; даже если эти избранники достигают успеха только отчасти, успех должно считать достойным высшей похвалы.

Как правильная передача Альп зависит от умения писать снег, так и правильное писание моря, по крайней мере, при прибережных пейзажах, должно зависеть в немалой степени от умения писать пену. Существуют два условия, при которых образуется пена, написать которые, насколько я знаю, никто не пытался: первое — густая, похожая на сливки, свертывающаяся, лижущая массовая пена, которая только на момент остается, после падения волны; она хорошо видна, когда прибегает на берег; второе — тонкое, белое покрывало, в которое она переходит и которое открывается местами и образует видные скважины и трещины, проводя жилки мрамора по всей поверхности волн и соединяя буруны на плоском берегу длинными волочащимися потоками белил.

Очевидно, что необыкновенно трудно выразить одно из этих двух условий. Довольно трудно уловить лижущую и свертывающуюся пену, даже имея в виду одни линии трепетания, но губы, так сказать, которые лежат вдоль этих линий, — полны, выпячены и замечательны по своей прекрасной светотени. Каждая обладает своим светом, неописуемо нежными переходами тени, ярким отраженным светом и темной наброшенной тенью; чтобы нарисовать все это, требуются труд, заботливость и та устойчивость в работе, которая, как бы умело ни проявилась, всегда, мне кажется, должна уничтожать впечатление дикости, случайности, эфемерности и таким образом загубить море. С другой стороны, расселины в тонкой, распавшейся пене, с их неправильными изменениями круглых и овальных форм, влекомых то туда, то сюда, было бы довольно трудно нарисовать, даже если бы их можно было видеть на плоской поверхности, а между тем каждая расселина является перед нами трепещущей и на такой поверхности, которая мечется; расселины разрываются над мелкой зыбью и мелкими волнами, и таким образом они представляют перспективы самой безнадежной сложности. В самом деле, нелегко было бы изобразить спуск в рисунке с овальным углублением в складках драпировки. Я не знаю, чтобы кто-нибудь, не обладая талантом Веронезе или Тициана, мог сделать даже это как следует, но в драпировке можно не досмотреть многих ошибок и топорности; совсем не то с морем: малейшая неточность, малейший недостаток течения и свободы в линии кажутся глазу как бы государственной изменой, и я думаю, что здесь успех невозможен.

И все же нет ни одной волны, ни одной части сильно взволнованного моря, на которых эти обе формы не появлялись бы, в особенности последняя, после того как буря, поиграв в течение некоторого времени, растягивается по всей поверхности. Вот это обстоятельство и привело меня к выводу, что море можно написать посредством более или менее ловких условностей, так как два наиболее продолжительных явления нельзя вовсе представить.

Далее, что касается формы прибоев на ровном берегу, то они представляют не менее тяжелое затруднение. В них есть непримиримая смесь формализма и бешенства. Их изрытая поверхность отмечена параллельными линиями, вроде линий гладкой мельничной плотины, и разделена отраженным и проникающим светом самой удивительной сложности, а их выгиб всегда обладает математической чистотой и точностью;

§ 30. Характер береговых бурунов также недоступен изображению

тем не менее, в верхушке этого выгиба, когда она перегибается, замечаются внезапное ослабление и расстройство; вода качается и прыгает по хребту, как потрясенная цепь; движение передается от одной части к другой, как в теле змеи. Тут ветер принимается за работу на самом краю, и, вместо того чтобы дать верхушке разлиться естественным путем, он поддерживает ее, гонит ее обратно или соскабливает ее и уносит весь ее корпус; так что брызги у верхушки то переходят в формы, выпуклые вследствие их собственной тяжести, то в формы, сдутые и унесенные, когда их тяжесть не выдерживает. Затем, наконец, когда верхушка сваливается, кто скажет, как назвать такую форму, которая не имеет никакой формы, расшибаясь при прикосновении к берегу?