Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 96)

Отдел VI. Правильное изображение растений. Заключение

Глава I. Правильное изображение растений

Теперь мы приступаем к рассмотрению того, что составляло предмет постоянного и серьезного изучения у старых мастеров.

§ 1. Обилие листвы в творениях старых мастеров

Если они не дают нам правды и здесь, то это потому, что они неспособны к правдивому изображению: листва составляет главную часть всех их картин, она исполнена у них с таким старанием и прилежанием, что если они не достигли истины в этом отношении, то это доказывает полное отсутствие у них наблюдательности или техники. В итальянской школе едва ли можно указать хотя бы на одну картину, в которой листва не играла бы главной выдающейся роли; художники этой школы занимаются не столько пейзажем, сколько портретированием деревьев; скалы, небо, здания служат обыкновенно только аксессуарами, задним планом для темной массы тщательно нарисованной листвы, составляющей главный сюжет картины. Но мы займемся исследованием листвы менее подробно, чем занимались раньше другими вопросами: там, где специфическая форма организована и закончена, где предмет встречается повсеместно, там нам будет нетрудно, не слишком утомляя внимание читателя, показать ему, как правдивость или ложность разных изображений этой формы может служить мерилом для определения характера и достоинства того или другого художника.

Удобнее всего начать так, как это делает сама природа, т. е. со стволов и ветвей, а потом уже перейти к листьям. Надо заметить, что, говоря обо всех деревьях вообще, я подразумеваю обыкновенные виды европейских лесных пород, которые составляют главный сюжет европейских пейзажистов. Я не имею намерения рассматривать все виды листвы, которые случайно могут встретиться на той или на другой картине, я рассмотрю только обыкновенные европейские деревья, каковы дуб, вяз, ясень, орешник, ива, береза, бук, тополь, каштан, сосна, шелковица, оливка и т. п.

Я не намерен также подробно рассматривать особенности каждой древесной породы; достаточно указать на законы, общие для всех их. Во-первых, ни самый ствол, ни боковые ветви никогда не бывают конусообразны, кроме тех случаев, когда ствол или ветвь раздваивается.

§ 2. Законы общие всем лесным деревьям. Ветви не бывают конусообразны, если они не разделяются

Там, где ствол дает от себя ветку, или от ветки отходит новый побег, или побег дает отросток, — диаметр ствола или ветки уменьшается соответственно количеству ветвей или побегов, которые они дают от себя; диаметр этих второстепенных ветвей не изменяется; если же и бывает иногда какая-либо перемена, то она состоит скорей в утолщении, чем в утончении, которое продолжается до того места, где ветвь дает от себя новый побег. Закон этот царит безусловно и не допускает исключений; нет ни одного ствола или ветви, которая бы представляла конусообразную поверхность или становилась бы тоньше по направлению к своей оконечности хотя бы на волосок, кроме тех случаев, когда часть вещества, составляющего ствол, входит в состав разветвления; поэтому, если все ветви и побеги на вершине и по сторонам его, какие только есть и какие только были, соединить так, чтобы не произошло ни малейшей потери пространства, — то они составили бы круглый ствол с диаметром, равным по крайней мере диаметру того ствола, из которого выросли все эти ветви.

Но так как большинство деревьев дает ветки и отростки, покрытые легкой листвой, отдельные волокна которых имеют толщину, зависящую от толщины волокон главного ствола, и так как многие из них отпадают,

§ 3. Явление сужения, производимое обилием отростков

оставляя на память о себе только незначительное возвышение, то и самый ствол благодаря этим возвышениям становится как будто слегка конусообразным; иногда это явление замечается особенно рельефно на ветвях, а так как обыкновенно почти все деревья дают такое количество молодых ветвей, какое они сами не в силах напитать своими соками, то некоторые ветви отпадают, оставляя вдоль ствола сначала на одной стороне, а потом и на другой целый ряд небольших выступов, которые дают возможность судить о степени сужения ствола; сужение это, впрочем, до такой степени ничтожно, что его едва можно заметить глазом, если мы возьмем отдельную часть ствола, без разделяющих его разветвлений, без суживающих сучьев; если же мы возьмем часть, в которой нет признаков и бывшего разветвления, то сужения диаметра вовсе не будет видно.

Но природа тщательно старается о сохранении однообразной (цилиндрической) формы стволов.

§ 4. Старание природы скрыть паралелльность

Они (стволы) постоянно дают там и сям мелкие отростки, которые понемногу отнимают вещество ствола, причем потеря эта незаметна для глаза некоторое время, пока, наконец, она не станет очевидной вверху, и в верхней части дерева разветвления бывают так постоянны и так нежны, что глаз получает впечатление, будто ствол действительно суживается конически, за исключением некоторых скупых и алчных промежутков, в два или три ярда длиной, где нет никаких отростков; эти промежутки оказываются наименее красивыми.

Из этого мы заключаем, что хотя стволы могут и должны быть изображаемы постепенно суживающимися, но это должно быть только в том случае –

§ 5. Степень сужения, которую можно считать обычной

если они дают от себя листву и отростки и если пункты разветвления не видны зрителю, но даже в этом случае сужение не должно быть внезапно и резко. Ствол при таком очевидном сужении теряет в толщину не более одной десятой своего диаметра на каждые десять диаметров. Более значительное сужение может быть только при видимом разветвлении и должно производиться постепенно.

Теперь мы видим, что высокое дерево в картине Гаспара Пуссена, находящейся в Национальной галерее направо от La Riccia, напоминает скорее ствол моркови или пастернака, нежели ствол дерева.

§ 6. Деревья Гаспара Пуссена

Оно помещено очень близко к зрителю, так что виден каждый отдельный его лист: при таком условии в природе мы не заметим, чтобы ствол или ветвь имели видимое для глаза сужение. Мы получим только впечатление изящного сужения, но при этом мы сможем проследить шаг за шагом весь ствол от одного разветвления до другого, кончая мельчайшими стебельками для листьев. У Гаспара Пуссена, наоборот, ствол дает только четыре или пять ветвей, и как самый ствол, так и эти ветви быстро суживаются, хотя нам непонятно, как и почему это происходит; от ветвей не отходит никаких побегов, на них незаметно никаких выпуклостей или шероховатостей; листьям предоставляется держаться как им угодно. Листья эти обладают необыкновенной способностью и держатся сами по себе, подобно рою пчел, придерживаясь один за другой.

Но даже такое произведение искусства может показаться шуткой по сравнению с другим, прямо преступным изображением ветвей на картине, висящей напротив предыдущей, налево, в верхнем углу; картина эта называется Вид близ Альбано.

§ 7. И вообще итальянцы нарушают этот закон

Это какое-то удивительное узорчатое собрание слоновых клыков, к которым на концах привязаны перья. Самое пылкое воображение не в состоянии найти здесь хотя бы малейшее отдаленное сходство с стволами деревьев. Это скорее когти орла, рога черта или когти фурии. Эта картина представляет полное уклонение от истины, произведение во всех отношениях настолько варварское, что одного взгляда на него достаточно, чтобы обнаружить полнейшее шарлатанство и несостоятельность всей системы старых пейзажистов. Отступая на этот раз от принятой мною системы — не высказывать никаких личных взглядов по вопросу о том, что прекрасно или безобразно, я должен сказать, что подобная картина представляет неудачную, ребяческую попытку и производит тяжелое и ложное впечатление, и тот, кто может спокойно относиться к такому рисунку, не обладает ни художественным глазом, ни чувством изящного, и не способен видеть красоту произведений Творца. В других случаях ошибка может быть результатом простительного невежества или ложного впечатления, производимого природой на наблюдателя, но в этом случае ошибка непростительна и имеет решающее значение. Далее возьмем ствол главного дерева в картине Клода Нарцисс: это верный портрет удава с красивым хвостом; он напоминает те стволы, которые изображают ученицы аристократических пансионов с букетами на верхушках этих стволов в лесных пейзажах.

Но остановимся на минуту и отдохнем на правдивом изображении природы. Чтобы найти его, нам нет необходимости обращаться непременно к Тернеру; мы можем взять для этого произведение Хардинга, который наравне с первым беспорно считается самым искусным из всех европейских художников в изображении растительного царства. Возьмем ствол самой большой сосны в 25 гравюре под названием Парк и Лес.

§ 8. Истина в передаче Хардинга

Мы видим, что на пространстве девяти или десяти футов от земли ствол нисколько не уменьшается в диаметре, но над веткой, которая отходит как раз при скрещивании ствола с больным деревом, мы видим тотчас же уменьшение диаметра, заметное как для глаза, так и для циркуля. Затем ствол продолжает подыматься, не изменяясь в толщине, вплоть до двух ветвей, отходящих с левой стороны, выше которых он снова заметно суживается. Непосредственно над этим пунктом, направо, находится ствол очень широкой ветви, благодаря которому главный ствол дерева сразу суживается до двух третей своей первоначальной толщины, которую оно имело у корня. Сузившись снова, но уже менее значительно при отдаче следующей, более мелкой ветви, дерево сохраняет одинаковый диаметр, вплоть до трех ветвей, отходящих под самой вершиной, после чего оно снова суживается; наконец, оно распадается на целую массу мелких ветвей у вершины; ни одна из них не суживается конусообразно, но каждая в свою очередь распадается на мельчайшие побеги и стебельки. Это — природа и красота.