Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 61)
Может быть, при наших современных знаниях мы сумеем доказать, что это разнообразие, эти индивидуальные черты, эту угловатость в искусстве следует заменить массой вогнутых кривых линий, точно похожих одна на другую, и неразрывных от начала до конца; может быть, это в высокой степени оригинально, художественно, смело — назовите как хотите, — но это
§ 7. Их характерные черты в изображении Сальваторе Роза
Не беру на себя смелости утверждать, что облака, имевшие в Древней Германии специальное назначение поднимать принцесс с пустынных островов и переносить их в очарованные замки, не обладали тем устройством, напоминавшим подушки, которое, как можно предположить, было наиболее приспособлено к обязанностям столь нежного и стремительного свойства, но я хочу сказать, что облака, которые Бог посылает на землю в качестве орудий росы, дождя и тени, облака, которыми Он украшает свое небо, поместив их в его своде, как престолы своих духов; эти облака ни в одно из мгновений своего существования, ни в одном своем атоме не носят ни одной черты, напоминающей о тех понятиях и творениях. И, бесспорно, в
И это не случайный промах. Это систематическое неизменное явление у всех итальянских мастеров XVII века и у большинства голландских.
§ 8. Обычное однообразие и лживость облаков в изображении итальянских школ
Они с крайней небрежностью и грубостью чувства смотрели на облака, как и вообще на все, что не особенно содействовало им при достижении главной цели, именно обмана, они видели, что в облаках много круглых форм, находили, что гораздо легче набрасывать круги, чем рисовать прекрасное, и они замыкались в своих студиях, довольствуясь беспрерывными повторениями одних и тех же сферических представлений, относящихся к естественным облакам так, как фигурка, вырезанная ребенком из репы, относится к голове Аполлона. Посмотрите на круглые предметы возле солнца, в кирпичном изображении Клода, в самом маленьком из трех изображений морского порта в Национальной галерее; они скорее похожи на полукроны, чем на облака. Возьмите тягучие грубые облака в
И не одни только контуры являются таким образом систематически ложными.
§ 9. Обширные размеры соединившихся облачных масс
Рисунок плотных форм еще хуже; в самом деле, не следует забывать, что хотя облака сами по себе распределяются в более или менее крупные массы с освещенной и теневой сторонами, но обе — и светлая, и темная стороны — составлены из ряда разделенных масс, из которых каждая в своих очертаниях заключает столько разнообразия и характерных черт, сколько их имеется в крупных очертаниях всего облака; таким образом эти подразделения представляют в тысячах повторений то, что я описывал выше в качестве элементов, характерных для общих форм. И эти многочисленные подразделения отнюдь немаловажные истины в характере неба, потому что они зависят от свойства, которым обыкновенно совсем пренебрегают, и иллюстрируют это свойство, именно огромные незаметные пространства плотных облаков. Между освещенным краем сгустившегося облака и той частью облачного тела, которая начинает переходить в тень, существует обыкновенно светлое пространство в несколько миль, в большем или меньшем соответствии, конечно, с общей величиной облака, но в таких больших массах, которые, как у Пуссена и у других старых мастеров, занимают четвертую или пятую часть видимого неба, озаренная светом часть пара между краем и тенью облака занимает в ширину пространство, по крайней мере, в пять-шесть миль. Следя за облаками горного разряда, мы мало склонны подумать о том, что массы пара, составляющего их, огромнее и выше, чем горные цепи Земли; расстояния между одной массой и другой –
§ 10. Доказательство этого посредством сравнения с горными цепями
не ярды воздуха, которые в мгновение перелетает быстрая форма, а долины меняющейся атмосферы, на протяжении целых лиг; медленное движение восходящих изгибов, которое мы едва можем уследить, есть кипучая энергия торжествующего пара, стремящегося в небо со скоростью тысячи футов в минуту; и падающий уголь, резкое острие которого почти ускользает от внимания в окружающих его многочисленных формах, есть волнующаяся бездна бурь, простирающаяся на 3000 футов от основания до вершины. Пока мы действительно не сравним небесные формы с горными земными цепями и не увидим, что одна волна неба затмевает и погребает гордые Альпы, до тех пор мы не сумеем понять и оценить колоссальный масштаб небесных феноменов. Но для человека, привыкшего наблюдать облачные формы среди горных цепей, не может быть сомнения в том (так как это явный, очевидный факт), что пространство пара, занявшего на взгляд обычную часть облачного неба, составляет не менее двадцати лиг от пункта, ближайшего к зрителю, до горизонта; величина каждой массы, имеющей особую форму, если подразделения вообще крупны, должна измеряться милями, и каждая кипящая масса освещенного облака на ближайшей части неба есть гигантская гора в пятнадцать— двадцать тысяч футов высоты и в шесть-семь миль протяжения своей освещенной поверхности, гора, изборожденная тысячами колоссальных лощин, разрываемая местными бурями в вершинах и мысах и меняющая свои очертания с величественной стремительностью вулкана.
Для тех, кто однажды убедился в грандиозности этих размеров неба, станет очевидным, что, хотя мы и имеем право, не нарушая сильно истины,
§ 11. Подразделений и разнообразия черт, получающихся вследствие этого
опускать более мелкие деления в несколько ярдов, но было бы дерзостью и ложью устранять такие подразделения масс, которые измеряются не ярдами, а милями; во-первых, физически невозможно, чтобы на таком пространстве отсутствовали многочисленные и крупные подразделения; во-вторых, подразделения на таких расстояниях должны быть резко и сильно отмечены посредством воздушной перспективы, так что они не только должны существовать, но и должны быть ясно видимы для глаза; и в-третьих, эти многочисленные подразделения безусловно необходимы для выражения тех пространств и расстояний, которые могут чувствоваться только слабо и недостаточно, даже при всей помощи, при всей наглядности, которые может дать им искусство.
Если художник, избрав своим сюжетом цепь больших гор длиной в несколько лиг, все разнообразные ущелья, утесы, пропасти,
§ 12. Не следует небрежно опускать
стремнины соединить в одну неразрывную массу с одной освещенной и одной теневой стороной, имеющую вид белого шара или параллелепипеда в два ярда ширины, то едва ли термины «широта письма», «смелость», «обобщение» послужат достаточным оправданием такого явно ложного и в высшей степени унизительного поступка. Но вместо больших в действительности, простых горных форм, объединенных, обыкновенно, общим принципом организации, и так тесно сходных между собою, что они часто согласуются в линиях и одинаковы по своим эффектам, вместо этого мы имеем здесь дело с облачными пространствами вдвое более обширными, разбитыми на многочисленные формы, неизбежно присущие самой их природе и характерные для нее, формы, которые подвергаются тысячам местных изменений, не имеют никакой связи друг с другом и видимы благодаря своей собственной прозрачности или углублениям в тысячах мест, где горные формы потерялись бы в тени; и эти-то более великие пространства, это более сложное распределение считают нужным сводить в одну круглую массу с одной выпуклостью белого и одной плоской стороной непрерывного серого цвета и считают такой метод проявлением со стороны художника высших способностей к обобщению и широте письма. Может быть это и широко, и величественно, может быть прекрасно, художественно, словом, желательно во всех отношениях. Я не стану отрицать этого, но скажу одно: это — концентрация всякого рода лжи; она лишает небо его пространства, облака — легкости, ветры — подвижности, даль — синевы.
Так поступали более или менее все старые мастера без исключения[53].
§ 13. Неправильное представление об этих размерах и протяжении у старых пейзажистов
Идея облаков у них всех одна; они сделаны с бóльшим или меньшим совершенством, смотря по способности руки и верности глаза, но они всегда одни и те же по идее. Это — идея сравнительно небольших, круглых надутых тел, каждое с освещенной стороной белого и теневой стороной серого цвета, идея мягко отраженного света, находящегося далеко внизу под голубым сводом. Таково представление об облаках у большинства людей; это — первое: общее, еще некультивированное понятие о том, что мы видим ежедневно. Люди представляют себе облака такими по размеру, какими они выглядят, вероятно ярдов в сорок величиной; им обыкновенно кажется, что это плотные тела, подчиненные тем же законам, как и другие плотные тела, кругловатые и беловатые, и что они висят внизу далеко от высокой голубой впадины. Таким образом, если эти идеи переданы сносно гладко наложенными красками, они довольны и называют это природой. Как отлично это от всего, что когда-нибудь создавала или создаст природа, я пытался показать. Но я не могу ждать и не жду, чтобы это различие было понято вполне, пока читатель действительно не выйдет в те дни, когда до или после дождя облака располагаются густыми массами, не вынесет некоторого представления об их расстоянии и величине из того, как они удаляются над горизонтом, не проследит разнообразия их форм и очертаний, когда массы вздымаются друг над другом своими освещенными телами. Пусть он мысленно взберется шаг за шагом по их крутым обрывистым склонам, пусть погрузится в длинные аллеи неизмеримой дали, которые ведут назад к голубому небу; и когда он увидит, что его воображение теряется в их беспредельности, его чувства смущены их численностью, тогда пусть идет к Клоду, Сальватору или Пуссену и спросит у них подобного расстояния или подобной беспредельности.