Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 102)

§ 4. Чрезвычайно тонкий характер его правдивости

существенное превосходство, все, что составляет настоящую и чрезвычайную ценность его произведения, не поддается выражению: истина воплощена в каждой линии и дышит в каждом оттенке, который слишком нежен и превосходен, чтобы допустить какое-нибудь доказательство; удостоверение невозможно, разве только при помощи высшего из свидетелей — острого чувства, приобретенного широким познанием и долгим изучением. Две линии кладутся на холст: одна правильно, другая нет. В них нет разницы, которую бы мог оценить циркуль, нет разницы, на которую можно указать, если не видеть ее. Одно лицо ощущает ее, другое нет; a ощущение или зрение одного никакими словами не может быть сообщено другому: это ощущение и способность видеть — награда за годы труда. Нет испытания для нашего знакомства с природой, которое было бы так полно и безошибочно, как степень восхищения, которую мы чувствуем при виде произведений Тернера. Насколько мы мелки в наших познаниях, вульгарны в наших чувствованиях и узки в наших взглядах на основные принципы, настолько же произведения этого художника будут для нас камнями преткновения и нелепостью; насколько мы знакомы с природой, постоянны в наших наблюдениях над ней и широки в наших понятиях о ней, настолько же произведения Тернера будут в наших глазах славны и прекрасны. При каждом новом взгляде, который мы обретаем на творения Бога, при каждой новой мысли, которую мы воспринимаем от Его творения, мы найдем в произведениях Тернера нового толкователя нового путеводителя к чему-нибудь такому, чего мы раньше не понимали. Если мы будем рыскать по всей Европе от одного берега до другого, то каждая скала, на которую мы ступаем, каждое небо, которое проходит над нашими головами, каждая местная форма растительности или почвы дает нам новую иллюстрацию принципов Тернера, новое подтверждение изображенных им явлений. Мы будем чувствовать, куда бы ни пошли, что он был там до нас; что бы мы ни увидели, он видел это и уловил до нас, — и мы, наконец, прекратим исследование в полной уверенности, что все те вещи Тернера, в которых мы не в состоянии были дать отчета и которые нам все еще не нравятся, имеют свое разумное основание, как и все остальные; даже в том, что ему не удавалось, что вышло ошибочным, есть красота; что такой ошибке никто не в состоянии подражать, ее никто не достоин порицать.

В его уме был заметен постоянный прогресс; он не обошелся, как некоторые художники, без детства;

§ 5. Его первоначальное место и постоянный прогресс

курс учения очевидно и быстро двигался вперед, и в разных стадиях борьбы то тот, то другой разряд истины составлял цель или оставался без внимания. Но от начала своей карьеры до самого ее апогея он никогда не приносил большую истину в жертву меньшей. В то время как он подвигался вперед, прежние знания и приобретения поглощались новыми или они оставлялись, но только тогда, когда он находил, что они несовместимы с новыми, и они никогда не оставлялись без того, чтобы при этом не получился выигрыш; его последние произведения представили итог полное совершенство накопленных им знаний, выраженных с нетерпением и страстью человека, который слишком много знает, у которого слишком мало времени, чтобы сказать все, или остановиться для выражения, или думать над своими слогами.

§ 6. Его последние произведения. Их неясность есть следствие их полноты

В них была неясность пророчества, но и истинность пророчества; это язык инстинкта; он жжет, он выразил бы менее, если б сказал больше, он неясен только вследствие полноты своей и темен только благодаря обилию смысла. Он почувствовал теперь, с долго воспитывавшейся живостью и остротой чувства, как бессильна рука; он почувствовал, как ничтожен колорит для того, чтобы уловить хоть одну тень, одно изображение того сияния, той красоты, которую Бог открыл ему. «Я не могу собрать солнечные лучи с востока; если б я мог, я заставил бы их рассказать вам, что я видел, но прочтите это, истолкуйте это, и будем вспоминать вместе. Я не могу собрать мрак из ночного неба; если б я мог, я заставил бы его научить вас тому, что я видел, но прочтите это и истолковывайте это, и будем чувствовать вместе. А если в вас нет того, что я могу призвать к себе на помощь, если нет в душе вашей солнца, нет страсти в сердце, страсти, которую могут пробудить мои слова, даже неясные и быстрые, — оставьте меня; я не стану тратить терпения, насмехаясь, не стану трудиться, издеваясь над этой дивной природой, которой я принадлежу и которой служу. Пусть другие слуги подражают голосу и жестам своего господина, забывая его поручение. Выслушайте это поручение от меня, но помните, что учение Божественной правды все-таки должно остаться загадкой».

Глава III. Заключение. Современное искусство и современная критика

В заключение мы должны только сделать несколько общих замечаний по поводу современного искусства и современной критики. Прежде всего мы желаем устранить кажущееся пристрастие и партийность, представления о которых может возникнуть в уме большинства читателей вследствие постоянного предпочтения, отдаваемого в настоящей части этого труда произведениям одного художника.

§ 1. Исключительное предпочтение, которое оказывалось до сих пор произведениям только одного художника, объясняются лишь нашей неспособностью узнать характер

Приступая к исследованию того, что такое красота и выразительность в искусстве, мы часто будем находить различные качества в умах даже посредственных художников, которые побудили их к преследованию и воплощению характерных для них черт мышления, совершенно отличных от тех, которые управляют творчеством других людей и которые не могут быть сравниваемы между собою. Если же это так, то мы должны считать в высшей степени несправедливым и нелогичным такое суждение об этих различных способах проявления ума, которое признает одно из них во всех отношениях выше или благороднее другого. Вероятно, мы найдем в работе каждого ума что-нибудь такое, что имеет свою специальную цель и силу; оно достойно полного и искреннего удивления, причем незачем ссылаться на то, что в других областях было исполнено при помощи иных способов мышления и при ином направлении цели. Мы будем, разумеется, находить у одного человека более широкий полет и размах мысли, чем у другого, но мы сами будем виноваты, если не сумеем открыть в самом ограниченном полете ума чего-либо своеобразного, такого, что в своем роде превосходит творчество ума с более широким размахом мысли.

Все мы знаем, что соловей поет лучше, чем жаворонок, но кто же тем не менее желал бы, чтобы жаворонок не пел, или стал бы отрицать, что его пение имеет свой собственный характер и занимает среди мелодий природы нисколько не менее важное место, чем мелодии наиболее одаренных птиц?

Таким образом, мы найдем и почувствуем, что какова бы ни была разница в умственных силах двух художников, будь один из них даже истинный гений, — всегда найдется нечто такое, чему даже самый посредственный ум может научить нас отчетливее и лучше, чем те,

§ 2. Чувствования различных художников недоступны для полного сравнения

которые стоят значительно выше его по гордым способностям ума, и мы были бы не правы, мы были бы несправедливы и пристрастны, если бы отказались принять эту посильную лепту с благодарностью и уважением только потому, что тут лишь одна фраза, а не целый том.

Совсем иное дело, если мы будем исследовать их относительную верность данным фактам.

§ 3. Но верность и правдивость каждого из них доступны для действительного сравнения

Эта верность совсем не зависит от особенных способов мышления или свойств характера; она есть результат остроты чувств, соединенной с высшими силами — памяти и ассоциации представлений. Эти качества, как таковые, одинаковы у всех людей; характер чувства может направлять их выбор к тому или другому предмету, но верность, с которой они обсуждают тот или другой предмет, зависит исключительно от тех сил чувства и ума, которые одинаковы и сравнимы у всех; о них мы всегда можем сказать, что они больше у одного человека, меньше у другого, без отношения к характеру индивидуума. Те чувствования, которые побуждают Кокса к рисованию диких прибрежий и холодного тающего неба, и те, которые побуждали Баррета к изображению яркой листвы и меланхолических сумерек, — верны и прекрасны, каждое по-своему, достойны высокой похвалы и благодарности, между тем сравнивать их друг с другом нет необходимости, более того — нет возможности. Но степень верности, с которой выполнены листья одного и освещение другого, зависит от способностей зрения, чувства и памяти, присущих им обоим и вполне сравнимых между собой, и мы можем безбоязненно, не рискуя быть несправедливыми, сказать, что один из них, смотря по обстоятельствам, правдивее другого в избранной им области.

Следовательно, необходимо помнить, что упомянутые сейчас способности чувства и памяти не раздельны в своем действии: они не могут обусловить верности в передаче одного класса предметов и не обусловить ее в передаче предметов другого класса. Они действуют одинаково и с одинаковыми результатами, каков бы ни был подлежащий им материал. То же самое тонкое чувство, которое воспринимает грацию древесных жил, будет безошибочно и по отношению к характерным особенностям облака;