Джон Рескин – Когда-то тому назад... Сказки английских писателей (страница 8)

— Не купите ли скрипку, юноша? — обратился он к Весельчаку, когда тот подошел поближе. — Отдаю по дешевке, всего за одно серебряное пенни. Если на нее натянуть новые струны, то во всей стране не сыщете подобной.

Весельчаку сделка показалась стоящей. У него были золотые руки, и он мог приделать струны. И вот серебряное пенни легло на прилавок, а скрипка с прилавка перекочевала к мальчику под мышку.

— Знаешь, юноша, — молвил старичок, — мы, торговцы, любим заключать разные сделки, так что если ты поможешь мне упаковать прилавок, я расскажу тебе много интересного об этой скрипке.

Весельчак был мальчик добрый, да и послушать интересное тоже любил, поэтому он взял у старика веревку и помог ему связать вместе те доски и планки, из которых состоял прилавок. Старичок взвалил их на спину, словно вязанку хвороста, а потом сказал:

— Что касается этой скрипки, о юноша, то ты должен знать, что тебе не удастся ни починить старые струны, ни натянуть новые, если ты не достанешь нити, которые прядут ночные прядильщицы, зато, получив их, ты сторицей вернешь свое пенни.

Произнеся эти слова, старичок повернулся и, как борзая, помчался вверх по склону.

Подобное напутствие показалось Весельчаку довольно странным, но, привыкнув всегда надеяться на лучшее, он посчитал его шуткой и поспешил к своей семье, которая вскоре отправилась домой. Дома все стали показывать друг другу свои приобретения, показал свою скрипку и Весельчак. Братья и сестры подняли его на смех за то, что он купил инструмент, не умея на нем играть, а сестры еще с издевкой спрашивали, какую музыку он собирается извлечь из оборванных струн. Отец же сказал так:

— Ты выказал мало благоразумия, потратив свое пенни подобным образом, из чего я делаю заключение, что, боюсь, в жизни тебе не придется тратить много.

Короче говоря, каждый отпустил язвительное замечание о покупке Весельчака, кроме его мамы. Она, добрая душа, сказала, что если он потратил первое пенни неразумно, то второе может быть использовано уже лучше, да к тому же, кто знает, может в один прекрасный день от его скрипки тоже будет какой-то толк. Чтобы подтвердить ее слова, Весельчак занялся починкой струн. Он трудился над ними все свободное время, и днем и ночью, но, как и предсказывал старик перед расставанием, мальчику не удавалось ни починить старые струны, ни натянуть новые: они просто нс держались на скрипке. Весельчак использовал всевозможные материалы и не щадил себя за работой — но все впустую. В конце концов он решил поспрашивать у людей, кто же прядет ночью, но всем соседям это показалось такой смешной шуткой, что они вспоминали ее до самой следующей ярмарки.

Так постепенно над Весельчаком стали посмеиваться и дома, и в поселке. Все считали, что пророческие слова его отца обязательно сбудутся, братья и сестры относились к нему не лучше, чем к отцовскому подпаску, а соседи были убеждены, что из мальчика вырастет только шалопай… Но Весельчак все равно ни за что не хотел расставаться со своей скрипкой. Он ведь отдал за нее серебряное пенни и очень надеялся, что когда-нибудь все-таки починит струны, чего бы это ни стоило. Кроме мамы, никто дома не жалел его, а ей надо было думать еще о двенадцати детях, и поэтому Весельчак решил избавиться от насмешек и отправиться искать свое счастье.

Его домочадцы без особого сожаления выслушали его решение, потому что они несколько стыдились его и, кроме того, вполне могли обойтись без одного человека. Отец дал ему на дорогу ячменную лепешку, мать-свое благословение, братья и сестры пожелали доброго пути. Почти все соседи надеялись, что с ним не случится ничего дурного, и вот одним летним утром Весельчак отправился в путь, держа под мышкой свою скрипку с порванными струнами.

В те времена в северной стране больших дорог не существовало, и каждый человек мог выбрать любую тропинку, какая ему приглянется. Весельчак дошел до места, где когда-то стояла ярмарка, и двинулся вверх по склону холма, надеясь найти того старичка и узнать что-нибудь о ночных прядильщицах. Весь холм был покрыт вереском, и мальчик поднялся до его вершины, никого не встретив. С противоположной стороны холма вниз уходили почти отвесные скалы, и, с трудом спустившись по ним, Весельчак очутился в узкой горной лощине, сплошь заросшей диким утесником и куманикой. Никогда еще ему не приходилось сталкиваться с такими колючими зарослями вереска, но он был не из тех, кто отступает при первом же препятствии, и продолжал прокладывать себе путь вперед, несмотря на то, что его одежда была разорвана, а руки исцарапаны. Наконец он подошел к концу лощины, откуда расходились две тропинки: одна бежала к сосновому лесу, и хотя было не видно, где она кончалась, она утопала в зелени и радовала глаз. Другая, неровная и каменистая, вела к широко раскинувшейся долине, окруженной высокими горами. Над долиной висел густой серый туман, хотя стоял летний день и до вечера было еще далеко.

Мальчик устал от долгой дороги и стоял, раздумывая, какой путь избрать, когда на тропинке, ведущей к долине, показался старик-великан, в три раза выше и больше любого жителя северной страны. Вокруг его головы развевались, как лен, спутанные седые космы волос и бороды, одежда была сшита из мешковины, а на спине он нес огромную корзину с пылью, которая давила на плечи.

— Эй ты, ленивый бродяжка, послушай-ка меня! — произнес он, подходя к мальчику. — Если ты изберешь тропинку, ведущую в лес, то я не знаю, что тебя там ждет, но если ты предпочтешь этот путь, тебе придется помочь мне с этой корзиной, а это, скажу честно, тебе не фунт изюму.

— Что ж, дедушка, — ответил Весельчак, — вы выглядите усталым, а я моложе вас, хотя и не такой высокий, поэтому, с вашего позволения, я выберу этот путь и помогу вам нести корзину.

Едва он произнес эти слова, как старик схватил его, и той же веревкой, которой привязывал корзину, накрепко привязал ее к плечам мальчика, и, когда они двинулись по каменистой тропе, не переставал браниться и ругаться. Дорога была неровной, ноша — тяжелой, и Весельчак только и думал, как бы поскорее избавиться от общества этого великана. Впрочем, это было невозможно, поэтому, в конце концов, он, желая как-нибудь скоротать время, а может, и поднять настроение старика, начал напевать старинную песню, которой когда-то выучился у мамы. В это время они уже вошли в долину, и на землю опустилась ночь, темная и холодная. Старик-великан прекратил браниться, и в неярком свете луны, которая уже взошла на небе, Весельчак увидел, что они подошли к заброшенному дому с распахнутыми всем ветрам дверьми. Здесь старик остановился и отвязал веревку.

— Семь раз по семь лет, — сказал он, — ношу я эту корзину, но никто еще, ни разу не пел, помогая мне. Ночь освобождает всех, так что я освобождаю тебя. Где будешь спать: у моей печки на кухне или в этом холодном доме?

— В доме, дедушка, если не возражаете.

— Так спокойной тебе ночи, — произнес старик и, взвалив на плечи корзину, поплелся дальше.

Стало тихо. Мальчик вошел в пустой дом. Туман над долиной развеялся, ночь стояла ясная, и сквозь открытую дверь и окно в комнату ярко светила луна. В доме, казалось, никто никогда не жил: мебели в нем не было, а очаг выглядел так, словно в нем давно уже не разводили огня. Мальчик ужасно устал и, расположившись на полу в углу, быстро заснул рядом со своей скрипкой.

Спать на голом полу было жестко, да и холодно-худая одежонка почти не грела мальчика, — но все время сквозь сон ему слышались приятные звуки: казалось, это поют голоса и скрипят прялки. Когда же поутру Весельчак открыл глаза и увидел себя на голом полу в пустой комнате, он подумал, что, наверное, все это ему просто приснилось. Прекрасная ночь кончилась, и на землю снова спустился тяжелый туман, затмивший и синее небо, и яркое солнце. Свет был холодный и серый — какой бывает зимой. Весельчак съел половину лепешки, попил из ручья неподалеку и отправился осматривать долину.

Он увидел множество людей, и все они усиленно трудились в домах, на полях, мельницах или в кузницах. Мужчины копали и стучали молотами, женщины скребли и чистили, даже дети и те трудились, не поднимая головы, не разговаривая и не смеясь. Лица у всех были изможденные и угрюмые, и говорили они только о работе и добывании денег.

Это показалось мальчику весьма странным, потому, что все выглядели богатыми. Женщины работали, одетые в шелка, мужчины — в алый бархат. В каждом доме виднелись малиновые занавеси, мраморные полы и полки с серебряной посудой, и каждый работал так, словно от этого зависела сама его жизнь.

Птицы в этой долине не пели — они были слишком заняты ловлей мошек или строительством гнезд. Коты не лежали у печки — они все охотились за мышами, собаки по собственному почину гонялись за зайцами, коровы и овцы щипали траву так, словно боялись, что ее у них отнимут, а пастухи кололи дрова и плели корзины.

В центре долины возвышался величественный замок, но вокруг него вместо парков и садов лежали пивоварни и орошаемые теплицы. Ворота замка были открыты, и Весельчак вошел внутрь. Во внутреннем дворе делали бочки, в одном из главных залов сбивали масло, в другом — делали сыр, во всех остальных пряли и ткали. В самой высокой башне этого погруженного в работу замка, у окна, из которого открывался вид на долину, сидела благородная дама. Платье на ней было богатое, но какого-то тусклого грязновато-коричневого цвета. Волосы серо-стальные, взгляд — мрачный. Вокруг нее сидели двенадцать таких же угрюмых девушек. Они пряли на ручных прялках, какие использовались в древности, и дама пряла вместе с ними так же упорно и сосредоточенно.